Вот уже год, как Джейн выяснила, что у нее есть отец… год, когда она едва наскребла на достаточные оценки (Филлис получила награду за общую успеваемость в своем классе, и Джейн слышала об этом без конца!), ее продолжали возить в школу Святой Агаты, она изо всех сил пыталась полюбить Филлис и нисколько не преуспела, встречалась с Джоди в сумерках на заднем дворе и играла гаммы так рьяно, будто ей это нравилось.

– Жаль, что ты не любишь музыку, – сказала бабушка. – Но, конечно, тебе-то отчего ее любить?

Дело было не столько в том, что говорила бабушка, сколько в том, как она это говорила. Она оставляла саднящие и гноящиеся раны. А ведь Джейн любила музыку – любила ее слушать. Когда мистер Ренсом, постоялец-музыкант в пятьдесят восьмом доме, играл на скрипке в своей комнате, он и представить себе не мог, что у него есть две восхищенные слушательницы возле вишневого дерева на заднем дворе. Джейн и Джоди сидели, сомкнув руки, с сердцами, полными необъяснимого восторга. Когда наступила зима и окно закрылось, Джейн ощутила потерю сполна. Луна осталась ее последним убежищем: она ускользала туда чаще обыкновенного, погружаясь в долгое молчание, которое бабушка называла «приступами плохого настроения».

– У нее угрюмый характер, – заявила бабушка.

– Мне так не кажется, – возразила мама. Она решалась возражать бабушке, только защищая Джейн. – Она просто… чувствительная.

– Чувствительная! – рассмеялась бабушка. Бабушка смеялась нечасто, что вполне устраивало Джейн. Что же касается тети Гертруды, если она когда-нибудь смеялась или шутила, то так давно, что никто уже об этом не помнил. Мама смеялась, когда вокруг были люди… коротким звенящим смехом, в искренность которого Джейн никогда не верила. Нет, в доме шестьдесят искренний смех звучал редко, хотя Джейн, с ее скрытым даром во всем находить забавную сторону, могла бы наполнить смехом даже такой огромный дом. Но Джейн давно поняла, что бабушка неодобрительно относится к смеху. Даже Мэри и Фрэнку приходилось осторожно хихикать на кухне.

В тот год Джейн сильно вытянулась. Она стала еще более неловкой и угловатой. Подбородок у нее был квадратный, с ямочкой.

– Она все больше похожа на него, – однажды услышала она слова бабушки, обращенные к тете Гертруде. Исходя из открывшейся ей горькой мудрости Джейн подозревала, что бабушка говорит об отце. Почему у нее не могло быть такого же хорошенького округлого подбородка, как у мамы?

Год выдался небогатым на события. Джейн могла бы назвать его монотонным, если бы знала это слово. Произошло всего три события, произведших на нее большое впечатление: инцидент с котенком, таинственный случай с портретом Кеннета Говарда и неудачная декламация.

Джейн подобрала на улице котенка. Как-то вечером Фрэнк сильно торопился, чтобы вовремя приехать за бабушкой и мамой, поэтому высадил Джейн в начале Джой-стрит, когда забирал из школы. Джейн переполняла радость, пока она шла, наслаждаясь редкой минутой свободы. Ей нечасто позволяли куда-то ходить одной – или вообще куда-либо ходить. А Джейн это нравилось. Она бы с радостью сама ходила в школу Святой Агаты или, поскольку дорога и впрямь была дальняя, ездила на трамвае. Джейн обожала трамваи. Так интересно наблюдать за людьми и строить догадки на их счет. Кто эта дама с чудесными блестящими волосами? О чем бормочет себе под нос недовольная старушка? Нравится ли тому мальчику, что мать прилюдно вытирает ему лицо своим платком? Есть ли у этой веселой девочки проблемы с отметками? Мучает ли мужчину зубная боль и выглядит ли он благодушно, когда ее нет? Ей хотелось знать о них все и радоваться или сочувствовать им, в зависимости от случая. Но обитателям дома шестьдесят не часто доводилось ездить на трамвае. У них всегда были Фрэнк и лимузин.

Джейн шла медленно, растягивая удовольствие. Стояла поздняя осень, и день выдался холодный. Тускло светило солнце, посматривая сквозь тучи, – а теперь темнело и сыпал мелкий снег. Зажигались огни: расцвели даже угрюмые окна викторианской Джой-стрит. Джейн не волновал пронизывающий ветер, зато беспокоило кое-что еще. Джейн услышала несчастный, отчаянный вопль и, посмотрев вниз, увидела котенка, вжавшегося в металлическую ограду. Она наклонилась и подняла его к лицу. Крошечное существо – ничего, кроме костей под взъерошенной белой шерстью, – лизнуло ее в щеку энергичным язычком. Замерзшее, голодное, брошенное. Джейн поняла, что он не с Джой-стрит. Она не могла оставить его на растерзание грядущей ночной непогоде.

– Батюшки, мисс Виктория, где вы его достали? – воскликнула Мэри, когда Джейн вошла в кухню. – Вам не стоило приносить его в дом. Вы же знаете, ваша бабушка не переносит кошек. Однажды ваша тетя завела котенка, но он ободрал все кисточки с мебели, и его пришлось отдать. Лучше сразу выставить его, мисс Виктория.

Джейн ненавидела, когда ее называли «мисс Виктория», но бабушка настаивала, чтобы слуги обращались к ней именно так.

– Я не могу выставить его в такой холод, Мэри. Дай мне накормить его, и пусть он побудет здесь до обеда. Я попрошу бабушку разрешить мне его оставить. Может, она не станет возражать, если я пообещаю держать его здесь и во дворе. Ты не будешь против, правда, Мэри?

– Да я только рада, – ответила Мэри. – Всегда считала, что кошка – хорошая компания… или собака. У вашей матери была собака, но она отравилась, и больше миссис Стюарт никого не заводила.

Мэри не стала говорить Джейн о своей уверенности в том, что собаку отравила миссис Кеннеди. Зачем рассказывать нечто подобное ребенку, и к тому же она не могла в этом поклясться. Она была уверена лишь в том, что миссис Кеннеди не на шутку ревновала из-за любви дочери к этому животному.

– Как она cмотрела на собаку, когда не знала, что я вижу, – вспоминала Мэри.

Бабушка, тетя Гертруда и мама сегодня наносили сразу несколько визитов, так что Джейн могла рассчитывать по крайней мере еще на час. Что это был за час! Котенок играл и резвился, выпив столько молока, что его худенькие бочка раздулись почти до предела. В кухне было тепло и уютно. Мэри позволила Джейн измельчить орешки для пирога и нарезать груши тонкими дольками для салата.

– Ах, Мэри, черничный пирог! Почему мы так редко его едим? Он так замечательно у тебя выходит.

– Некоторым пироги удаются, другим – нет, – самодовольно проговорила Мэри. – А что касается того, чтобы есть его чаще, вы же знаете, ваша бабушка не одобряет любые пироги. Говорит, они вредят пищеварению… мой отец дожил до девяноста и ел пироги каждое утро! Я изредка пеку их для вашей матери.

– Я спрошу у бабушки про котенка после обеда, – сказала Джейн.

– Придется же тебе хлебнуть горя за свои труды, несчастное дитя, – покачала головой Мэри, когда за Джейн закрылась дверь. – Мисс Робин стоило бы вставать на ее защиту почаще, чем сейчас… с другой стороны, она всегда была во власти матери. Что ж, надеюсь, обед пройдет хорошо и хозяйка останется в хорошем настроении. Не стоило все-таки готовить черничный пирог. Хорошо еще, она не знает, что мисс Виктория помогала с салатом… блаженны неведающие.

Обед шел скверно. В воздухе висело напряжение. Бабушка молчала – очевидно, днем ее что-то расстроило. Тетя Гертруда молчала по обыкновению. Мама выглядела встревоженной и ни разу не послала Джейн один из их маленьких сигналов – прикосновение к губам, приподнятая бровь, согнутый палец – все, что означало «милая моя девочка», или «я тебя люблю», или «передаю тебе поцелуй».

Джейн, отягощенная секретом, была еще более неуклюжей, чем обычно, и за черничным пирогом уронила вилку на стол.

– Это простительно для пятилетнего ребенка, – заметила бабушка. – И совершенно неприемлемо для девочки твоего возраста. Черничные пятна практически невозможно вывести, а ты испачкала одну из моих лучших скатертей. Но это, разумеется, мелочи.

Джейн в смятении посмотрела на стол. Она не могла понять, как такой крошечный кусочек пирога умудрился так разлететься по скатерти. И, разумеется, именно в этот злополучный момент мурчащее пушистое создание ускользнуло от догонявшей его Мэри, пробежало через столовую и запрыгнуло Джейн на колени. У Джейн упало сердце.

– Откуда взялся этот кот? – требовательно спросила бабушка.

«Я не должна быть трусихой», – в отчаянии подумала Джейн.

– Я нашла его на улице и принесла сюда, – храбро («вызывающе» – решила бабушка) начала она, – он был таким замерзшим и голодным… только посмотри, какой он худой, бабушка. Можно я его оставлю? Он такой милый. Я не дам ему тебе досаждать, я…

– Дорогая Виктория, не смеши меня. Я думала, ты знаешь, что мы не держим кошек. Будь добра, избавься от него сейчас же.

– О, только не на улицу, бабушка, прошу. Там снег с дождем вперемешку… он умрет.

– Я жду безоговорочного послушания, Виктория. Сейчас же избавься от него.

Джейн отнесла котенка на кухню.

– Не переживайте, мисс Виктория. Я попрошу Фрэнка устроить его в гараже на коврике. А завтра отдам его в хороший дом, моей сестре. Она обожает кошек.

Джейн никогда не плакала, поэтому не проронила ни слезинки, когда мама тайком проскользнула в ее комнату, чтобы поцеловать на ночь. Она только сжалась от внутреннего протеста.

– Мамочка, я так хотела бы сбежать отсюда… только ты и я. Я ненавижу это место, мама, я его ненавижу.

Мама отозвалась странно, но горько:

– Теперь нам обеим отсюда не выбраться.