До десяти лет Джейн думала, что ее отец умер. Она не могла вспомнить, чтобы кто-то говорил ей о его смерти, но если бы она задумалась об этом, то определенно пришла бы к такому выводу. Но она просто не думала о нем… никто никогда его не упоминал. Ей было известно только, что его, должно быть, звали Эндрю Стюарт, поскольку мама – миссис Эндрю Стюарт. В остальном его могло и не существовать, насколько Джейн была посвящена в этот вопрос. Она ничего не знала об отцах. Единственный отец в ее окружении – папа Филлис, дядя Дэвид Коулман: красивый пожилой мужчина с мешками под глазами, который любит время от времени поворчать на нее, когда приходит на воскресные обеды. Джейн догадывалась, что ворчание было вполне дружелюбным, и не испытывала к нему неприязни, но в нем не было ничего, что заставило бы ее завидовать Филлис из-за наличия отца. Если есть такая милая, любящая мать – зачем нужен отец?

А потом в школе Святой Агаты появилась Агнес Рипли. Поначалу Агнес понравилась Джейн, несмотря на то что при первой встрече достаточно насмешливо показала ей язык. Она была дочерью «того самого Томаса Рипли» – он строил «железные дороги и остальное», – и большинство девочек в школе важничали, если Агнес обращала на них внимание. Она увлекалась «секретами», и вскоре среди учащихся школы Святой Агаты стало считаться великой честью услышать секрет от Агнес. Поэтому Джейн испытала определенное волнение, когда однажды после обеда Агнес подошла к ней на школьном дворе и загадочно прошептала:

– Я знаю секрет.

«Я знаю секрет» – вероятно, самая интригующая фраза в мире. Джейн поддалась ее очарованию.

– Расскажи мне, – взмолилась она. Ей хотелось оказаться в том зачарованном кругу девочек, которым Агнес поведала одну из своих тайн; она жаждала узнать секрет просто ради самого секрета. Секреты ведь должны быть чем-то совершенно чудесным и замечательным.

Агнес сморщила свой довольно крупный нос и напустила на себя важный вид.

– Как-нибудь потом.

– Я не хочу когда-нибудь. Я хочу сейчас, – умоляла Джейн, чьи глаза цвета бархатцев светились от нетерпения.

На маленьком эльфийском лице Агнес, обрамленном прямыми каштановыми волосами, появилось озорное выражение. Она сощурила зеленые глаза и подмигнула Джейн.

– Хорошо. Только не вини меня, если тебе не понравится. Слушай.

И Джейн слушала. Слушали башни в школе Святой Агаты. Слушали щербатые улицы. Джейн казалось, что прислушивается весь мир. Она стала одной из избранных… Агнес собиралась поведать ей секрет.

– Твои отец с матерью не живут вместе.

Джейн уставилась на Агнес. Какая-то бессмыслица.

– Конечно, они не живут вместе, – в недоумении отозвалась она. – Мой отец умер.

– О нет, он жив, – покачала головой Агнес. – Он живет на Острове Принца Эдуарда. Твоя мама ушла от него, когда тебе было три.

Джейн почувствовала, будто огромная ледяная рука сжимает ей сердце.

– Это… не… правда, – потрясенно выговорила она.

– А вот и правда. Я слышала, как тетя Дора рассказывает об этом маме. Она сказала, твоя мать вышла за него сразу, как он вернулся с войны, однажды летом, когда твоя бабушка взяла ее в Приморские провинции[5]. Бабушка была против. Тетя Дора говорит, все знали, что долго это не продлится. Он бедняк. Но главной проблемой оказалась ты. Ты не должна была рождаться. Тетя Дора говорит, ты была для них нежеланным ребенком. После твоего рождения они стали ссориться как кошка с собакой, и в конце концов твоя мама просто взяла и ушла. Тетя Дора сказала, что она с радостью развелась бы с ним, только вот в Канаде ужасно трудно получить развод, да и Кеннеди считают разводы неприемлемыми.

Теперь рука так сильно сжимала сердце Джейн, что она с трудом переводила дыхание.

– Я… тебе не верю, – проговорила она.

– Если ты будешь так отвечать, когда я делюсь с тобой секретом, больше ни одного от меня не услышишь, мисс Виктория Стюарт, – воскликнула Агнес, краснея от злости.

– А я и не хочу, – отозвалась Джейн.

Она никогда не забудет услышанное. Это не может быть правдой… не может. Джейн казалось, что день никогда не кончится. Остаток дня в школе Святой Агаты превратился в кошмар. Никогда прежде Фрэнк не ездил так медленно. Снег вдоль мрачных улиц никогда не выглядел таким тусклым и грязным. Ветер никогда не был таким серым. Луна, плывущая высоко в небе, казалась поблекшей и бледной, но Джейн было все равно, отполируют ли ее еще хоть раз.

Когда Джейн вошла, в доме шестьдесят как раз пили чай. Большая гостиная, богато украшенная бледно-розовым львиным зевом, тюльпанами и курчавым папоротником, была полна людей. Мама, в платье из сиреневого шифона со свободными, украшенными оборками рукавами, разговаривала и смеялась. Бабушка, с голубыми бриллиантами, сверкающими в волосах, сидела в любимом гобеленовом кресле и выглядела, по словам одной дамы, как «совершенно очаровательная седовласая женщина, прямо копия матери Уистлера[6]». Тетя Гертруда и тетя Сильвия разливали всем чай за столом, покрытым скатертью из венецианского кружева, на котором горели высокие розовые свечи.

Джейн решительным шагом миновала их и подошла к матери. Ее не заботило, сколько людей сейчас в гостиной… ее терзал вопрос, и ответ она должна была получить прямо сейчас. Сию же минуту. Джейн чувствовала, что не в силах вынести еще хоть мгновение такого напряжения.

– Мама, – проговорила она, – мой отец жив?

В комнате повисла странная, жуткая тишина. Что-то, подобно взмаху меча, промелькнуло в бабушкиных голубых глазах. Тетя Сильвия потрясенно втянула ртом воздух, а тетя Гертруда некрасиво побагровела. Но мамино лицо побледнело, точно присыпанное снегом.

– Жив? – повторила Джейн.

– Да, – отозвалась мама. Она ничего не добавила. Джейн ничего не спросила. Развернулась, вышла и, ничего не видя перед собой, поднялась по лестнице. Добравшись до собственной комнаты, она закрыла дверь, плавно опустилась на ковер из шкуры белого медведя возле кровати и зарыла лицо в мягкую шерсть. Ей казалось, что по ней прокатываются тяжелые, черные волны боли.

Так это правда. Всю жизнь она думала, что отец мертв, тогда как он жив… на той далекой точке на карте, которая, как ей сказали, была Островом Принца Эдуарда. Но они с мамой не любили друг друга и не хотели ее. Очень странное и неприятное чувство: осознавать, что для родителей ты – нежеланный ребенок. Джейн казалось, что всю оставшуюся жизнь в ее ушах будет звучать голос Агнес: «Ты не должна была рождаться». Она ненавидела Агнес Рипли – будет ненавидеть до конца жизни. Джейн подумала, доживет ли она до того же возраста, что и бабушка, и если да, то как ей это вынести.

В этом положении ее и застали мама с бабушкой, когда гости разошлись.

– Виктория, поднимись.

Джейн не пошевелилась.

– Виктория, я привыкла, чтобы меня слушались, когда я говорю.

Джейн поднялась. Она не плакала – разве кто-то не сказал много лет назад, что «Джейн никогда не плачет»? – но при виде ее лица сжалось бы любое сердце. Возможно, даже бабушкино, поскольку она проговорила мягче, чем обычно:

– Я говорила твоей матери, Виктория, что ей стоит сказать тебе правду. Я знала, что однажды ты услышишь об этом где-то еще. Да, твой отец жив. Твоя мать вышла за него вопреки моей воле, и ей пришлось об этом пожалеть. Я простила ее и с радостью приняла обратно, когда к ней вернулся здравый смысл. Вот и все. И на будущее: если тебе так нестерпимо захочется устроить сцену, пока мы принимаем гостей, не будешь ли ты так любезна сдерживать свои порывы до тех пор, пока они не разойдутся?

– Почему он не любил меня? – безо всякого выражения спросила Джейн.

Теперь, когда все уже было сказано, эта мысль ранила сильнее прочих. Может, поначалу мама и не хотела ее, но Джейн точно знала, что сейчас она ее любит.

Мама вдруг коротко рассмеялась таким горьким смехом, что сердце Джейн чуть не разлетелось на осколки.

– Думаю, он ревновал к тебе, – сказала она.

– Он испортил жизнь твоей матери, – заговорила бабушка ледяным голосом.

– О, я тоже хороша, – сдавленно воскликнула мама.

Джейн, переводя взгляд с одной на другую, заметила быструю перемену в бабушкином лице.

– Ты больше никогда не вспомнишь об отце в моем присутствии или в присутствии матери, – проговорила бабушка. – Для нас… для тебя… он мертв.

Запрет оказался ненужным. Джейн не собиралась больше упоминать отца. Он сделал маму несчастной, так что Джейн возненавидела его и целиком и полностью вычеркнула из своих мыслей. Было несколько вещей, невыносимых для того, чтобы о них думать, и отец – одна из них. Но хуже всего, что теперь появилось то, о чем нельзя поговорить с мамой. Джейн чувствовала, как это выросло между ними незримой преградой. Прежняя доверительность исчезла. Теперь существовала тема, которую нельзя обсуждать, и тем самым отравила все.

Она возненавидела Агнес Рипли и ее культ «секретов» и радовалась, когда Агнес перевелась в другую школу – великий Томас решил, что это недостаточно современное заведение для его дочери. Агнес хотела танцевать степ.