Под конец лазурно-серебристого мартовского дня Джейн готовила уроки в комнате, чувствуя себя прекрасно. Утром она получила упоительное письмо от Джоди – все письма от Джоди оказывались упоительными, – полное интересных новостей с Квинс-Шор: на прошлой неделе отмечали ее день рождения. К тому же после полудня тетя Сильвия взяла их с Филлис за покупками, и Джейн выбрала пару вещиц для Лантерн-Хилл: старинную медную чашу и забавный латунный молоток для входной двери в виде собаки с весело высунутым языком и настоящим собачьим смехом в глазах.
Открылась дверь, и вошла мама, уже наряженная для какого-то празднования в ресторане. В восхитительном облегающем платье из тафты цвета слоновой кости, с сапфировым поясом, завязанным со спины бантом, с синим бархатным жакетом, накинутым на ее прекрасные плечи, в синих туфлях с тонкими золотистыми каблучками. Волосы она уложила на новый манер: гладкая макушка и ряд игривых маленьких локонов вокруг шеи.
– Ты просто прелесть, мама! – воскликнула Джейн, с обожанием глядя на нее. И вдруг добавила то, что не собиралась говорить: фраза как будто выскочила сама по себе. – Вот бы папа тебя сейчас видел.
В страшном смятении Джейн вскочила на ноги. Ей велели никогда не упоминать папу при матери, и она нарушила запрет. Мама выглядела так, точно ее ударили по лицу.
– Не думаю, – с горечью проговорила она, – что его заинтересовало бы это зрелище.
Джейн промолчала. Ей нечего было ответить. Откуда она знала, заинтересовался бы папа или нет? И все же… все же… Джейн не покидала уверенность, что он все еще любит маму.
Мама опустилась в одно из ситцевых кресел и посмотрела на Джейн.
– Джейн, – начала она, – я расскажу тебе кое-что о своем замужестве. Не знаю, что ты слышала с другой стороны – конечно, есть другая сторона, – но я хочу, чтобы ты послушала мою. Лучше, если ты узнаешь. Я должна была сказать раньше, но… меня так сильно ранили мысли об этом.
– Не говори, если тебе тяжело, мамочка, – горячо воскликнула Джейн, думая про себя: «Я знаю больше, чем ты думаешь».
– Я должна. Мне хочется, чтобы ты кое-что поняла… и не винила меня слишком сильно…
– Я вовсе тебя не виню, мама.
– О, есть за что… теперь, когда уже слишком поздно, я понимаю это. Я была всего лишь маленькой дурочкой: беспечной, счастливой невестой. Я… я… сбежала из дома, чтобы обвенчаться с твоим отцом, Джейн.
Джейн кивнула.
– Как много ты знаешь, Джейн?
– Что вы сбежали и поначалу были счастливы.
– Счастливы? О, Джейн Виктория, я была… очень счастлива. Но на самом деле это… совсем неудачный брак, милая.
(Точь-в-точь бабушкины слова.)
– Я не должна была так обходиться с матерью. У нее больше никого не осталось после смерти отца. Но она простила меня…
(И принялась портить ваши отношения!)
– Но в тот первый год мы были счастливы, Джейн Виктория. Я боготворила Эндрю… эту его улыбку – ты ведь знаешь, как он улыбается.
(О, конечно, знаю!)
– Как мы веселились вместе! Читали стихи возле костра из плавника на берегу – это был наш ритуал: разжигать такие костры. Чудесная жизнь. Раньше я радовалась каждому новому дню так же, как теперь страшусь их. В тот год мы ссорились всего раз: даже не помню, из-за чего, какая-то глупость, – я поцеловала его в нахмуренный лоб, и все снова стало хорошо. Не было на свете женщины счастливее меня. Если бы только все могло так остаться!
– Почему не осталось, мама?
– Я… я не знаю. Конечно, хозяйка из меня никудышная, но мне кажется, дело совсем не в этом. Я не умела готовить, но наша служанка отлично справлялась, и Маленькая Тетушка Эм заходила помочь. Она – прелесть. И я никогда не умела вести учет: по восемь раз складывала числа в одном столбце и каждый раз получала разные ответы. Но Эндрю только смеялся. Потом родилась ты…
– И все испортила, – воскликнула Джейн, которую не отпускала эта горькая мысль.
– Нет-нет, это не так, о, Джейн Виктория, милая, сначала все было не так. Но Эндрю очень переменился.
(Может, ты и сама изменилась, мама?)
– Он ревновал к тому, как сильно я тебя люблю.
(Не ревновал, нет. Немного грустил… он не хотел отходить на второе место для тебя, тогда как прежде занимал первое… он думал, что становится вторым.)
– Он говорил «твой ребенок», «твоя дочь», как будто не имел к тебе никакого отношения. И смеялся над тобой! Однажды он сравнил тебя с обезьянкой.
(А Кеннеди не переваривают шутки.)
– Ты была самой очаровательной малышкой. Ах, Джейн Виктория, дорогая, ты стала для меня каждодневным чудом. Было так приятно укладывать тебя спать… наблюдать за тем, как ты спишь.
(Ты сама была всего лишь очаровательным большим ребенком, мама.)
– Эндрю сердился, что я не провожу с ним столько же времени, как раньше. Но как я могла? Тебя нельзя было ни оставить, ни взять с собой. Но это его не заботило… никогда не заботило, кроме непродолжительного времени тогда, в начале. Он гораздо сильнее пекся о той своей книге, чем обо мне. Запирался с ней на несколько дней и забывал про меня.
(И ты говоришь, что он единственный, кто ревновал?)
– Думаю, мне просто не предназначалось стать женой гения. Разумеется, я знала, что недостаточно умна для него. Ирен дала мне это почувствовать. И она тоже заботила его куда больше, чем я.
(О, нет, это не так… совсем не так!)
– Мне было далеко до ее влияния на Эндрю. Многим он делился с ней прежде, чем со мной.
(Потому что она вытягивала из него все до того, как он был готов кому-то рассказать.)
– Он считал меня ребенком настолько, что советовался с ней до того, как посоветоваться со мной. Ирен заставила меня чувствовать себя тенью в собственном же доме. Думаю, ей нравилось ставить меня в неловкое положение. Такая ласковая и улыбчивая…
(Разумеется!)
– …но всегда подрезала мне крылья. И постоянно опекала меня…
(О, кому, как не мне, это знать!)
– Говорила: «Я заметила», как будто без конца следила за мной. Эндрю считал, что я несправедлива… это не так. Но он всегда принимал ее сторону. Ирен сразу невзлюбила меня. Она хотела, чтобы Эндрю женился на другой. Мне рассказывали, она с самого начала называла наш брак провальным.
(И приложила все усилия, чтобы так и было.)
– Она продолжала разделять нас: немного здесь, немного там. Я ничего не могла поделать.
(Если бы у тебя только было немножко твердости, мамочка.)
– Эндрю сердился, что она мне не нравится, а сам ненавидел мою семью. Он не мог говорить о маме без оскорблений – и не хотел, чтобы я ездила к ней… принимала подарки… деньги… о, Джейн Виктория, тот последний год был кошмаром. Эндрю не смотрел на меня, когда мог этого избежать.
(Потому что его самого это слишком ранило.)
– Как будто я замужем за незнакомцем. И мы постоянно говорили друг другу ужасные вещи.
(Вчера я прочла в Библии: «Смерть и жизнь – во власти языка»[96]. Так и есть… так и есть!)
– Тогда написала мама и пригласила меня в гости. Эндрю всего-навсего сказал: «Езжай, если хочешь». Ирен считала, это даст нам возможность отдохнуть друг от друга.
(Я знаю, как она улыбалась при этих словах.)
– Я поехала. И… и… мама захотела, чтобы я осталась. Она видела, как я несчастна.
(И не стала упускать такой шанс.)
– Невозможно продолжать жить с человеком, который тебя ненавидит, Джейн Виктория… я не могла. Так что… я написала ему и сказала, что нам обоим будет лучше, если я не вернусь. Я… я не знаю… тогда все казалось каким-то ненастоящим… если бы он только написал и попросил меня вернуться… но он не прислал ни строчки. Все это время я не получала от него писем, кроме того, где он просил тебя приехать.
За время маминого рассказа Джейн не произнесла ни слова, но теперь почувствовала, что не в силах больше молчать.
– Он писал, мама… писал и просил тебя вернуться – но ты не ответила. Ты так и не ответила, мама.
Мать и дочь смотрели друг на друга в тишине большой, красивой, недружелюбной комнаты.
Спустя некоторое время мама прошептала:
– Я не получила то письмо, Джейн Виктория.
Обе замолчали. Они хорошо знали, что случилось с письмом.
– Мама, еще не поздно…
– Нет, поздно, милая. Между нами встало слишком многое. Я не могу снова порвать с матерью… второй раз она меня не простит. И она так меня любит… У нее нет никого, кроме меня.
– Чушь! – со свойственной всем Стюартам резкостью воскликнула Джейн. – У нее есть тетя Гертруда, дядя Уильям и тетя Сильвия.
– Это… не то же самое. Она не любила их отца. И… я не могу ей противиться. Кроме того, ему я тоже больше не нужна. Мы чужие. О, Джейн Виктория, жизнь проходит мимо… вот так… утекает сквозь пальцы. И чем сильнее я стараюсь ее удержать, тем быстрее она бежит. Я потеряла тебя…
– Неправда, мама!
– Правда. Теперь ты больше его, чем моя. Я не виню тебя – ты ничего не можешь с этим поделать. Но с каждым годом ты будешь становиться все ближе к нему… пока не останется ничего для меня.
В комнату вошла бабушка. Она окинула их обеих подозрительным взглядом.
– Робин, ты забыла, что тебя ждут к обеду?
– Кажется, да, – неестественным голосом ответила мама. – Ничего страшного… теперь я вспомнила. Я… в другой раз я не забуду.
Бабушка ненадолго задержалась, когда мама вышла из комнаты.
– Чем ты так расстроила мать, Виктория?
Джейн посмотрела ей прямо в глаза.
– Бабушка, что случилось с письмом, которое когда-то давно отправил папа, прося маму вернуться?
Холодные и жестокие бабушкины глаза вдруг загорелись.
– Так вот что? Считаешь, это твое дело?
– Да, мое, ведь я их ребенок.
– Я сделала то, что следовало, – сожгла его. Она осознала свою ошибку и вернулась ко мне, как я и предполагала. Я не собиралась снова давать сбить ее с толку. Не стоит строить планы, Виктория. Мы еще посмотрим, кто кого.
– Никто ничего не планирует, бабушка, – отозвалась Джейн. – Но кое-что я хочу тебе сказать. Мои родители все еще любят друг друга. Я знаю.
Бабушкин голос стал холоднее льда.
– Это не так. Твоя мать была счастлива все эти годы, пока ты не принялась ворошить старые воспоминания. Оставь ее в покое. Она моя дочь… и ни один посторонний человек больше не встанет между нами – ни Эндрю Стюарт, ни ты, ни кто-либо еще. И заруби себе это на носу.