– Виктория скоро забудет Лантерн-Хилл, – заявила бабушка.

Мама не была в этом так уверена. Она чувствовала перемену в Джейн – так же, как и все остальные. Семья дяди Дэвида нашла ее изменившейся «в лучшую сторону». Тетя Сильвия заметила, что теперь Джейн способна пройти через комнату без угрозы для обстановки. А Филлис поумерила свою покровительственность, хотя еще оставалось к чему стремиться.

– Слышала, ты там бегала босиком, – с любопытством осведомилась она.

– Конечно, – пожала плечами Джейн. – Все дети летом бегают босиком.

– Виктория превратилась в островитянку, – улыбнулась бабушка с таким видом, точно говорила: «Виктория превратилась в дикарку». Она уже изобрела новый способ досаждать Джейн: говорить неприятные мелочи об Острове. И весьма безжалостно этим пользовалась. Она чувствовала, что во многом внучка каким-то образом избегает причиняемой ей боли. Джейн все еще бледнела в бабушкином присутствии, но не возвращалась к прежней беспомощности. Недаром Джейн целое лето была хозяйкой Лантерн-Хилла и собеседницей человека с острым, зрелым умом. В ее карих глазах появился новый дух: нечто свободное и отстраненное, почти недосягаемое для попыток его укротить или причинить боль. Ядовитые бабушкины уколы не задевали новую Джейн… за исключением насмешек над Островом.

А все потому, что Джейн продолжала жить на Острове. Это помогало избавляться от невыносимой тоски по дому в первые две недели. Разучивая гаммы, она слушала грохот прибоя на побережье Квинс; обедая, завтракая или ужиная, она ждала папиного возвращения с одной из пеших прогулок по холмам, со спешащим по пятам Хэппи; одиночество в огромном мрачном доме скрашивали Питеры: кто бы мог подумать, что два кота за тысячу миль будут такими хорошими утешителями? Бессонными ночами она слышала все звуки Острова наперечет. А вечерами вместо чтения в неизменно ужасной малой гостиной бабушке с тетей Гертрудой она читала главу из Библии папе в Сторожевой Башне.

– Я предпочла бы немного больше почтительности при чтении Библии, Виктория, – потребовала бабушка. Джейн читала об Иудейской войне, и чем дальше, тем громче в ее голосе звучал гул победных труб. Бабушка смерила ее ненавидящим взглядом. Очевидно, чтение Библии перестало быть наказанием для Джейн. Она открыто наслаждалась. И что бабушке оставалось делать?

На последней странице тетради по арифметике Джейн начертила календарик и улыбнулась, вычеркнув из него сентябрь.

Джейн не хотелось возвращаться в школу Святой Агаты. Но вскоре она с удивлением обнаружила, что ей нравится ходить в школу.

Раньше в школе она чувствовала себя лишней, отвергнутой. Теперь же все было иначе. Она будто в одночасье превратилась в товарища, в лидера. Девочки в классе равнялись на нее. Учителя терялись в догадках, как это они не замечали прежде выдающихся способностей Виктории Стюарт. У нее оказался врожденный организаторский талант.

Учеба перестала казаться страданием и начала приносить удовольствие. Джейн хотелось узнать как можно больше, чтобы поскорее сравняться с папой. Тусклые призраки исторических личностей: изысканных, несчастных королев, мрачных старых тиранов, – обросли плотью. Помеченные папой стихи не теряли для нее свой смысл. Древние страны, куда они устраивали воображаемые путешествия, были давно знакомыми и любимыми. Изучать их оказалось легко. Джейн больше не приносила домой плохих отзывов об успеваемости. Мама восторгалась, но бабушка не выглядела довольной. Как-то раз она взяла в руки письмо, которое Джейн писала Полли Джимми Джон, пробежала его глазами и с презрением бросила на стол.

– Пишется «настурция», а не «ностурция», Виктория. Хотя не думаю, что твоим случайным друзьям есть дело до орфографии.

Джейн покраснела. Она отлично знала, как правильно пишется настурция, но ей столько всего хотелось рассказать Полли, задать столько вопросов и передать так много посланий для людей на далеком любимом Острове, что она писала, даже не думая.

– Полли Гарланд – лучшая по правописанию во всей школе, – попыталась отстоять подругу Джейн.

– О, не сомневаюсь… ничуть… что она обладает всеми сельскими достоинствами, – процедила бабушка.

Бабушкины насмешки не смогли отравить восторга Джейн от получаемых с Острова писем. Они все приходили и приходили – и рассеивались по ее столу, как валломброзская листва[85]. Кто-нибудь всегда писал ей: из Лантерн-Хилл, из Голодной бухты или из Корнерс. Сноубимы присылали совместные письма с жуткой орфографией и все в кляксах: примерно по параграфу от каждого. Они познали искусство написания презабавнейших посланий с неожиданно хорошими иллюстрациями на полях в исполнении Щепки. Джейн едва не повизгивала от смеха, читая их письма.

«У Томми Перкинса-старшего свинка – только представь его со свинкой. (Щепка вывела его лицо в двух расходящихся в стороны изгибах.) У тележки Большого Дональда отвалилась задняя стенка, когда он поднимался на холм Маленького Дональда. И вся его репа покатилась вниз по склону: он был в бешенстве! Свиньи забрались на кладбище в Корнерс; Мама Мин шьет шелковое лоскутное покрывало (Джейн тут же начала собирать для него лоскутки). Собака Динь-дона оторвала весь зад у почти что лучших штанов Энди Пирсона, морозом побило все георгины, Перешагни-поле мучился фурункулами, этой осенью выдалось восхитительно много похорон, умерла старая миссис Дугальд Маккей, и все сказали, что она выглядела просто отлично, ребенок Джимми Джонов наконец рассмеялся, а большое дерево на холме Большого Дональда сломало ветром (Джейн расстроилась: она любила это дерево)». «Мы жутко скучаем, Джейн»… «О, Джейн, так хочется, чтобы ты с нами отметила Хэллоуин».

Джейн и самой бы этого хотелось. Если бы она только могла выпорхнуть в темноту и всего за одну ночь пролететь над реками, морями и лесами до Острова! Как весело было бы бегать и расставлять на столбах ворот фонарики из реп и тыкв!

– Над чем ты так смеешься, милая? – спросила мама.

– Над письмом из дома, – не подумав, отозвалась Джейн.

– Джейн Виктория, разве твой дом не здесь? – жалобно воскликнула мама.

Джейн пожалела, что заговорила. Но ведь не могла же она соврать. Дом! Маленький домик, глядящий в сторону моря… белые чайки, снующие туда-сюда корабли, еловые леса, туманные пустоши, соленый воздух из глубин залива… тишина… безмолвие. Но она боялась хоть чем-то задеть маму. В последнее время Джейн стала к ней особенно внимательной: ее хотелось защищать и охранять. Ах, если бы они только могли говорить обо всем! Джейн рассказала бы ей о папе, задала бы все вопросы… и как весело было бы прочитать ей письма! Джейн читала их Джоди. Обитатели Лантерн-Хилл интересовали ее столь же, сколько и саму Джейн. Она стала отправлять послания Полли, Щепке и Мин.

Вязы вокруг шестидесятого дома сменили цвет на поржавело-желтый. Там, далеко, с кленов, должно быть, падали красные листья, а с моря наползали осенние туманы. Джейн раскрыла тетрадь и вычеркнула октябрь.

Ноябрь выдался темным, сухим и ветреным. И как-то раз ей удалось одержать тайную победу над бабушкой.

– Дай мне приготовить крокеты[86] к обеду, Мэри! – взмолилась Джейн в один прекрасный день. Мэри уступила с немалым скептицизмом, утешая себя мыслью о том, что в холодильнике остался куриный салат на случай, если из крокетов ничего не выйдет. Но они вышли самыми что ни на есть образцовыми крокетами. Никто не знал правды об их происхождении, и Джейн от души веселилась, наблюдая за домашними. Бабушка попросила добавки.

– Кажется, Мэри наконец научилась прилично готовить крокеты, – удовлетворенно проговорила она.

В День перемирия[87] Джейн вставила в волосы алый мак, поскольку папа воевал в сопротивлении. Она изголодалась по весточкам от него, но не могла попросить друзей о помощи. Ей не хотелось, чтобы они знали. Но иногда в письмах проскальзывали упоминания о нем: одно-другое предложение. Джейн жила ими и ради них. Вставала среди ночи, чтобы перечитать те письма, где они встречались. И каждый субботний вечер запиралась в комнате и писала ему письмо, которое после запечатывала и доверяла на хранение Мэри. Летом она собиралась отвезти все письма папе, чтобы он читал их, пока она читает его дневник. Джейн придумала маленькую церемонию: специально одеваться для писем к нему. Как чудесно было писать строчку за строчкой отцу – такому далекому и близкому одновременно, – пока за окном завывал ветер. Рассказывать о том, как прошла неделя, и о любимых, личных мелочах.

Первый снег пошел одним из таких вечеров, хлопьями величиной с бабочек. Выпадет ли снег на Острове? Джейн дождалась утренней газеты и прочитала прогноз для Приморских провинций. Да… холодно, с метелями… ясно и холодно ночью. Джейн закрыла глаза и представила огромные мягкие снежинки, летящие на серую землю за темными елями; на ее маленький, сказочной красоты садик; на опустевшее гнездо малиновки, про которое знали только они со Щепкой; темное море вокруг белой земли. «Ночью ясно и холодно». Заиндевевшие звезды, мерцающие с замерзшего небосвода над белоснежными полями. Папа же не забудет впустить Питеров?

Джейн вычеркнула ноябрь.