Последующие дни стали для Джейн смесью наслаждения и горя. Она пыталась успеть все, что не сможет сделать до следующего лета (а оно казалось бесконечно далеким). Смешно… сначала она не хотела приезжать, а теперь не хочет возвращаться. Она как следует прибралась, вымыла всю посуду, почистила серебро, выскоблила мистера Маффета и остальную компанию кастрюль и сковородок, пока их лица не засверкали. Джейн почувствовала себя одинокой и лишней, когда Джимми Джоны и Сноубимы обсуждали сбор клюквы в октябре, а папа сказал: «Жаль, ты не увидишь тех кленов напротив елового холма через две недели». И она осознала, что через две недели между ними проляжет тысяча миль… как ей это пережить?

Тетя Ирен появилась на пороге Лантерн-Хилл, когда Джейн яростно драила пол.

– Ты еще не устала играть в хозяйку, душенька?

Но это характерное для тети замечание ничуть не затронуло Джейн.

– Я вернусь следующим летом, – торжествующе объявила она.

Тетя Ирен вздохнула.

– Что ж, замечательно… в каком-то смысле. Но до тех пор многое может измениться. Жить здесь – нынешний каприз твоего отца, и мы не знаем, когда он придумает новый. Но мы всегда можем надеяться на лучшее, правда, душенька?

Наступил последний день. Джейн собрала сундучок, не забыв положить банку земляничного варенья для мамы и две дюжины красновато-коричневых яблок от Полли Сноубим – для нее самой и Джоди. Полли знала о Джоди все и передавала сердечный привет.

К обеду запекли курицу (ее принесли близнецы Элла и Джордж вместе с наилучшими пожеланиями от Миранды), и Джейн задумалась, когда ей вновь доведется поесть грудку. После обеда она спустилась к берегу – прощаться. Джейн с трудом переносила одиночество набегающих на берег волн. Поля и ветреные золотые берега были частью ее самой. Они с островом понимали друг друга.

– Это мое место, – прошептала Джейн.

– Возвращайся скорее. Ты нужна Острову Принца Эдуарда, – заявил Тимоти Солт, протягивая ей кусочек яблока на кончике ножа. – Ты вернешься, – добавил он. – Остров проник тебе под кожу. Такое случается с некоторыми.

Джейн с папой собирались провести последний вечер вдвоем, в тишине, но друзья Джейн – и стар и млад – неожиданно устроили прощальную вечеринку. Пришла даже Мэри Миллисент, молча просидевшая весь вечер в углу, глядя на Джейн. Заглянули Перешагни-поле, Тимоти Солт, Мин и ее мать, Динь-дон Белл, все Большие и Маленькие Дональды и люди из Корнерс, которые, как вдруг оказалось, ее знают.

И каждый принес ей прощальный подарок. Сноубимы совместными усилиями приобрели для нее гипсовый барельеф – повесить на стену в спальне. Он стоил двадцать пять центов и изображал Моисея с Аароном в голубых тюрбанах и красных одеяниях (Джейн уже представляла выражение бабушкиного лица). Маленькая Тетушка Эм прийти не смогла, но пообещала припасти для нее семена мальвы. Они весело провели время, пусть все девочки и расплакались, спев:»Ах, что она за подруга»[83]. Щепка настолько промочила слезами кухонное полотенце, которым помогала Полли вытирать посуду, что Джейн пришлось достать новое.

Джейн не плакала. Но думала: «Я в последний раз так хорошо провожу время. И все так добры ко мне».

– Ты не представляешь, как глубоко я это переживаю, Джейн, прямо тут, в сердце, – проникновенно сказал Перешагни-поле, похлопывая себя по животу.

После ухода гостей Джейн и папа еще немного посидели вдвоем.

– Ты им нравишься, Джейн.

– Полли, Щепка и Мин собираются писать мне каждую неделю, – сообщила Джейн.

– Тогда без новостей о Лантерн-Хилл и окрестностях ты точно не останешься, – улыбнулся папа. – Сама понимаешь, я тебе писать не смогу… пока ты живешь в том доме.

– И бабушка не разрешит мне писать тебе, – погрустнела Джейн.

– Но пока ты знаешь, что у тебя есть папа, а я знаю о моей Джейн – это не так уж и важно, правда? Я буду вести дневник, а ты прочтешь его следующим летом. Это как все письма за год разом. И поскольку мы будем часто вспоминать друг о друге, предлагаю отвести для этого определенное время. Семь часов здесь – это шесть в Торонто. Каждую субботу в семь часов вечера я буду думать о тебе, а ты обо мне – в шесть.

Идея вполне в папином духе.

– И, папа, ты можешь посадить некоторые цветы весной? Летом будет уже поздно. Настурции, космеи, флоксы и бархатцы – миссис Джимми Джон объяснит тебе, что нужно сделать, а еще я бы хотела овощную грядку.

– Считайте, приказ выполнен, королева Джейн.

– А можно мы заведем двух курочек следующим летом, папа?

– Они даже уже вылупились, – кивнул папа.

Он сжал ее руку.

– Хорошее было лето, правда, Джейн?

– Мы с тобой так много смеялись! – вздохнула Джейн, вспоминая о лишенном смеха доме шестьдесят. – Ты же не забудешь прислать за мной следующей весной?

– Нет, – только и ответил папа. Иной раз «нет» – худшее из слов, а другой – прекраснейшее.

Утром пришлось рано подняться, чтобы успеть на отходящий паром и встретиться с некоей миссис Уэсли, держащей путь в Торонто. Джейн считала, что чудесно доедет и одна, но на сей раз папа остался тверд.

Утреннее небо краснело на фоне черных деревьев. Старый месяц, похожий на перевернутый новый, виднелся над березами на холме Большого Дональда. В лощинах до сих пор лежал туман. Джейн попрощалась с каждой комнатой, и прямо перед отъездом папа остановил часы.

– Заведем их, когда ты вернешься, Дженкин. А на зиму мне и наручных хватит.

С мурчащими Питерами тоже пришлось прощаться, зато Хэппи ехал с ними в город. На станции их уже ждали тетя Ирен и Лилиан Морроу: последняя – надушенная, с прической. Джейн показалось, что папа рад ее видеть. Она называла его «Дрю» с каким-то придыханием, похожим то ли на воркование, то ли на поцелуй. Джейн отлично обошлась бы и без мисс Морроу.

Тетя Ирен дважды поцеловала ее и воскликнула:

– Помни, что я всегда буду тебе другом, – как будто, по ее мнению, больше друзей у Джейн не было.

– И не грусти так, милая, – улыбнулась Лилиан Морроу. – Ты ведь едешь домой.

Домой! «Дом там, где сердце лежит»[84]. Джейн где-то слышала эту фразу. И знала, что оставляет сердце на Острове, с папой. Она только что простилась с отцом, и в ее голосе звучала боль всех когда-либо сказанных ею прощаний.

Джейн неотрывно смотрела на красные берега Острова, пока те не превратились в тусклую синюю линию на горизонте. Теперь ей снова предстоит быть Викторией!

Сойдя с поезда в Торонто, Джейн услышала смех, который узнала бы из тысячи. Такого больше не найти. Вот и мама, в новой алой бархатной накидке с воротником из белого меха и в белом шифоновом платье, расшитом бриллиантами. Джейн поняла, что мама едет в гости – и что бабушка не позволила ей отменить встречу ради первого вечера Джейн дома. Мама, пахнущая фиалками, крепко держала ее за руку, смеясь и плача.

– Моя драгоценная… моя маленькая девочка. Вот ты и снова дома. Ах, милая, я так по тебе скучала… так скучала.

Джейн крепко обняла маму, красивую, как и всегда, с такими же голубыми глазами, разве что – Джейн сразу это заметила – чуть похудевшую с июня.

– Ты рада вернуться?

– Очень рада снова быть рядом с тобой, мамочка, – ответила Джейн.

– Ты так выросла – смотри-ка, ты уже мне по плечо, – и какой замечательный загар! Но я больше никогда тебя не отпущу, никогда.

Джейн придержала мысли при себе. Она чувствовала себя странно переменившейся и повзрослевшей, проходя с мамой по освещенному вокзалу. Фрэнк ждал их в лимузине, и они поехали домой сквозь оживленные многолюдные улицы к дому шестьдесят по Джой-стрит. Шестидесятый дом не был ни оживленным, ни многолюдным. Звон закрывающихся железных ворот казался предвестником конца. Она возвращалась в тюрьму. Огромный безмолвный дом пронзил ее душу холодом. Мама уехала в гости, так что Джейн встречали бабушка и тетя Гертруда. Джейн поцеловала узкое тетино лицо и мягкое, морщинистое – бабушкино.

– Ты вытянулась, Виктория, – ледяным тоном заметила бабушка. Ей не понравилось видеть глаза Джейн прямо напротив своих. С первого взгляда бабушка определила, что Джейн научилась обходиться со своими руками и ногами и вообще выглядела слишком самостоятельной.

– Не могла бы ты прекратить улыбаться одними губами? Никогда не понимала, что такого находят в Джоконде.

Сели ужинать. Пробило шесть. Значит, дома уже семь, папа сейчас… Джейн чувствовала, что не в силах проглотить ни кусочка.

– Ты не могла бы слушать, когда я с тобой разговариваю, Виктория?

– Прошу прощения, бабушка.

– Я спрашиваю, что ты носила этим летом. Заглянула в твой сундук, и вся одежда выглядит совершенно неношеной.

– Кроме льняного зеленого костюма, – кивнула Джейн. – Я надевала его в церковь и на ярмарку мороженого. А дома носила клетчатые платья. Я ведь вела папино хозяйство.

Бабушка тщательно вытерла губы салфеткой, точно пыталась отделаться от неприятного вкуса.

– Я не спрашивала о твоих деревенских занятиях, – презрительно проговорила бабушка, разглядывая руки. – Хорошо бы и тебе о них забыть.

– Но я вернусь туда следующим летом.

– И будь так добра не перебивать меня, Виктория. И поскольку ты наверняка утомилась после долгой дороги, рекомендую как можно скорее лечь в кровать. Мэри нагрела для тебя воду. Думаю, тебе захочется наконец искупаться в настоящей ванной.

А ведь летом ее ванной был весь залив!

– Мне нужно сначала увидеться с Джоди, – возразила Джейн… и так и поступила, не успев забыть еще недавнюю свободу. Бабушка наблюдала за ней, все крепче сжимая губы. Вероятно, она осознала, что больше не увидит прежнюю робкую, подавленную Викторию. Джейн выросла не только физически, но и духовно.

Для Джейн и Джоди наступило долгожданное воссоединение. Джоди тоже выросла: похудела, вытянулась, а в ее глазах появилась новая печаль.

– Ах, Джейн, я так рада, что ты вернулась. Прошло столько времени.

– Я счастлива встретить тебя – я боялась, что миссис Уэст исполнила свою угрозу насчет приюта.

– Она все так же грозится… и, наверное, скоро отошлет меня. Тебе правда так сильно понравилось на Острове?

– Я полюбила его, – призналась Джейн, радуясь, что наконец появился человек, которому можно рассказать об Острове и папе.

Шагая по устланным мягкими коврами ступеням, Джейн терзалась тоской по дому. Вот бы сейчас карабкаться по голым, покрашенным ступеням в Лантерн-Хилл! Ее комната не стала ничуть дружелюбнее. Джейн подбежала к окну и, распахнув его, выглянула наружу – но не увидела ни звезд над холмами, ни самих холмов, ни луны над лесистыми полями. По ушам ударил шум и гам Блур-стрит. Огромные старые деревья вокруг участка были совершенно равнодушными – это не ее родные березы и ели. Ветер пытался дуть (Джейн ему сочувствовала), пронесся здесь, потрепал ветку там. Но он дул с севера: долетит ли он до Острова, до бархатисто-черной ночи, освещенной огнями гавани за Лантерн-Хилл? Джейн высунулась из окна и послала папе воздушный поцелуй.

– Теперь, – напомнила Джейн Виктории, – осталось продержаться всего девять месяцев.