Август плавно перетек в сентябрь. Джимми Джон начал убирать большое пастбище за прудом. Джейн понравился вид свежих красных борозд. И нравился выводок гусей миссис Джимми Джон, плавающих в пруду. Прошло время, когда Джейн держала стаю белых лебедей на пурпурном озере на Луне: теперь она предпочитала гусей. Потом Перешагни-поле сжал пшеницу Джимми Джона. Питеры так растолстели на оставшихся без крова полевых мышах, что папа предложил посадить котов на диету.

Лето кончилось. Его конец ознаменовал сильный шторм, которому предшествовала неделя удивительно хорошей погоды. Перешагни-поле неодобрительно качал головой. По его словам, назревало что-то из ряда вон выходящее.

Все лето погода стояла прекрасная: солнечные дни сменялись днями дружелюбного дождика. Джейн слышала о бурях на Северном берегу и мечтала увидеть хотя бы одну. Желаемое она получила сполна.

В одно утро залив угрюмо сменил привычную голубизну на серость. Холмы казались особенно ясными и четкими, предрекая дождь. Небо на севере почернело, тучи раздувались от резкого ветра.

– Странная надвигается погода… не вините меня потом, – предупредил Перешагни-поле, когда Джейн собиралась домой от Джимми Джонов. Ее в буквальном смысле пронесло по дороге, и она почувствовала, что если бы не Лантерн-Хилл на пути, то ей довелось бы повторить знаменитый подвиг Маленькой Тетушки Эм и пролететь через гавань. Повсюду царила чуждая, непривычная, враждебная атмосфера. Даже деревья казались чужаками в надвигающейся буре.

– Хорошенько закрой окна и двери, Джейн, – попросил папа. – Наш дом просто посмеется над восточным ветром.

Разразилась буря и не стихала два дня. Той ночью шум ветра больше походил на завывания дикого зверя. Два дня лил непроглядный серый дождь над еще более серым морем. И не слышалось ничего, кроме ужасающей музыки волн, бьющихся об упрямые скалы берега Квинс. И все это нравилось Джейн, стоило ей привыкнуть. Ее охватывал необъяснимый трепет. В те буйные вечера они уютно сидели перед камином с потрескивающими березовыми поленьями, пока за окном лил дождь, выли ветры и грохотал залив.

– Вот это дело! – резюмировал папа, попыхивая Старым воякой. На обоих его плечах примостилось по Питеру. – Все-таки человечеству необходим домашний очаг[82]. Холодна та жизнь, где ты согреваешься у чужих каминов.

И тогда же он рассказал Джейн о своем намерении остаться в Лантерн-Хилл.

Джейн ахнула с облегчением и восторгом. Поначалу подразумевалось, что после отъезда Джейн папа запрет Лантерн-Хилл, а зимовать поедет в город. В связи с чем Джейн терзало множество тревог.

Что случится с комнатными геранями? Джимми Джонам и так есть о чем позаботиться. Хэппи папа заберет с собой, но что насчет Питеров? И сам дом… мысль о погасших окнах казалась невыносимой. Такой одинокий… покинутый.

– Ах, папа, я так рада! Мне не хотелось заставлять его скучать по нам. Но как ты… что ты будешь есть?

– О, осмелюсь сказать, я смогу раздобыть себе кусок хлеба.

– До отъезда я научу тебя жарить стейк и варить картофель, – решительно проговорила Джейн. – Иначе ты умрешь с голоду.

– Джейн, ты будешь бить своего мужа… как пить дать. Бесполезно учить меня готовить. Вспомни ту кашу. Не думаю, что Джимми Джоны позволят мне умереть с голоду. Я договорюсь с ними насчет обедов. Да, я остаюсь здесь, Джейн. И сохраню биение сердца Лантерн-Хилл для тебя. Буду поливать герани и следить, чтобы у Питеров не развился ревматизм. Хотя мне сложно представить это место без тебя.

– Ты будешь немножко по мне скучать, правда, папа?

– Немножко! Моя Джейн изволит шутить. Единственное утешение – я сумею всерьез взяться за эпос о Мафусаиле и никто не будет меня отвлекать. И смогу ворчать, не натыкаясь на неодобрительные взгляды.

– Можешь ворчать раз в день, – широко улыбнулась Джейн. – Я счастлива, что позаботилась о варенье. В кладовой его полным-полно.

А на следующий вечер папа показал ей письма. Джейн, вымыв посуду после ужина, вошла к нему в кабинет. Он сидел за столом, уронив голову на руки, с дремлющим у его ног Питером Вторым. И Джейн с внезапной болью подумала, каким он выглядит постаревшим и усталым. Кошка с зелеными пятнами и бриллиантовыми глазами подмигивала ему.

– Откуда у тебя эта кошка, папа?

– Твоя мама подарила мне ее… в шутку. Еще до женитьбы. Она встретилась нам в витрине магазина и поразила своей причудливостью. А здесь… здесь письма, которые я писал Робин, когда они с матерью уехали в Галифакс на неделю. Сегодня они попались мне во время уборки. Я посмеялся над собой… самым горьким смехом из возможных. И ты посмейся. Слушай:

«Сегодня я попытался написать тебе стихотворение, Робин. Но не закончил. Не смог подобрать подходящих слов – прямо как влюбленный не может отыскать достаточно изысканное платье для своей невесты. Все старые слова, использованные другими мужчинами для воспевания возлюбленных, кажутся слишком изношенными и посредственными для тебя. Мне хотелось отыскать новые, кристально чистые или окрашенные только радужной россыпью света. А не те, что давно отчеканены и окрашены мыслями других мужчин», – ну разве я не сентиментальный дурак, Джейн? – … «Сегодня я смотрел на молодой месяц, Робин. Ты говорила, что любишь наблюдать за начальными фазами луны. И с тех пор я чувствую, как она нас связывает»… «О, какая же ты милая, человечная, ребячливая, царственная… наполовину святая, наполовину весьма женственная женщина»… «Как приятно делать что-то для любимых – даже если это мелочь: открыть дверь, чтобы ты могла пройти, или передать книгу»… «ты похожа на розу, моя Робин… как белая чайная роза, залитая лунным светом».

«Сравнят ли когда-нибудь меня с розой?» – подумала Джейн. Казалось маловероятным. У нее не получалось разглядеть свое сходство ни с одним цветком.

– Робин мало дорожила этими письмами, раз не взяла с собой. После ее отъезда я нашел их в ящичке ее комода.

– Но ведь она тогда не знала, что не вернется, папа.

Питер Второй ощерился, точно его оттолкнули ногой.

– Разве? Думаю, знала.

– А я уверена, что нет. – Джейн ни секунды не колебалась, пусть и не могла объяснить, откуда берется эта уверенность. – Дай мне вернуть их ей.

– Нет! – Папа так резко опустил руку на стол, что поморщился от последовавшей за ударом боли. – Я их сожгу.

– Не надо, нет, нет! – Джейн не могла смириться с мыслью, что письма будут сожжены. – Отдай мне, папа. Я не повезу их в Торонто… оставлю в ящике стола… но прошу, не сжигай их.

– Хорошо. – Папа подтолкнул к ней письма и взял перьевую ручку, отмахиваясь тем самым и от писем, и от нее. Джейн медленно вышла, оглянувшись на него. Как же она любила папу… даже его тень на стене – милую, резко очерченную тень. Как мама могла его оставить?

В тот вечер буря завершилась неистово-красным закатом и еще более неистовым северо-западным ветром – ветром хорошей погоды. Берег и на следующий день оставался круговертью пены, и растрепанные тени черных туч продолжали скользить по песку, но дождь прекратился, и сквозь облака проглядывало солнце. Уборочные поля спутала и залила вода, земля в саду Джимми Джона была усыпана яблоками – лето кончилось. Всюду чувствовалась неизъяснимая перемена, ознаменовавшая наступление осени.