– Мне нравится капелька острых ощущений примерно раз в неделю, – говорил папа, залезая в машину. Они оставляли Питерам молоко, брали с собой Хэппи и отправлялись путешествовать на восток, запад и во все стороны, куда только вела их дорога. Днем таких блужданий обычно становился понедельник. Каждый день в Лантерн-Хилл значил что-то свое. По вторникам Джейн штопала, по средам чистила серебро, по четвергам мела и протирала пыль на первом этаже, по пятницам – на втором. По субботам мыла полы и заранее готовила еду на воскресенье. По понедельникам, как говорил папа, они просто творили глупости.

Таким образом Джейн с папой исследовали практически весь остров, останавливаясь поесть прямо на обочине, когда чувствовали голод. «Точно как пара цыган», – снисходительно заметила тетя Ирен с улыбкой на лице. Джейн знала, что тетя винит ее за бродяжнические выходки отца. Но она потихоньку училась отгораживаться от тети Ирен собственной нехитрой философией. Тетя это чувствовала, хотя и не могла облечь в слова. А если бы смогла, то сказала бы, что Джейн смотрела на нее и затем, тихо и вежливо, захлопывала дверь своей души прямо у нее перед носом.

– Я не могу к ней приблизиться, Эндрю, – пожаловалась она.

Папа рассмеялся.

– Джейн нравится никем не занятый простор вокруг… прямо как мне.

Они нечасто заезжали в Шарлоттаун по понедельникам, но однажды, поздним августом, решили утешить тетю Ирен и заехать на ужин. В гостях была еще одна дама, мисс Морроу, не вызвавшая у Джейн никакого энтузиазма: возможно, поскольку, улыбаясь, та напоминала рекламу зубной пасты. Или потому, что явно нравилась папе. Оба без конца шутили и смеялись. Высокая, темноволосая и красивая, с довольно выразительными карими глазами. И она так старалась понравиться Джейн, что чуть из кожи вон не лезла.

– Мы с твоим отцом всегда дружили. Так что нам тоже нужно подружиться.

– Прошлая любовь твоего отца, душенька, – прошептала тетушка Ирен на ухо Джейн, когда мисс Морроу ушла, сопровождаемая папой до калитки. – Если бы не появилась твоя мама… кто знает? Даже теперь… хотя не знаю, будет ли американский развод действовать на Острове Принца Эдуарда.

Они задержались, чтобы сходить в кино, и из города выехали поздно. Ничего страшного. Питерам все равно.

– Обратно поедем по Торговой дороге, – решил папа. – Это главная магистраль, домов по пути немного, зато, как я слышал, там кишмя кишат лепреконы. Может, нам удастся встретить одного, бешено уносящего ноги от автомобильных фар. Будь начеку, Джейн.

С лепреконами или без, Торговая дорога казалась не лучшим местом для аварий. Радостно спускаясь вниз по узкому, темному, поросшему соснами и елями холму, автомобиль остановился с намерением больше никогда не завестись… разве только после существенной работы над его содержимым. Таков был папин вывод после бесполезных тычков и попыток.

– Мы в десяти милях от мастерской и в одной – от ближайшего дома, где все равно наверняка все спят. Уже за полночь. Что будем делать?

– Переночуем в машине, – хладнокровно отозвалась Джейн.

– У меня есть идея получше. Видишь тот старый амбар? Он принадлежит Джейку Маллори, и в нем полно сена. Мне до смерти хочется переночевать на сеновале, Дженкин.

– Звучит весело, – согласилась Джейн.

Амбар стоял на заросшем елями пастбище. Крошечные деревья распушились по всему полю – или в темноте они только выглядели как деревья. Может, на самом деле то были опустившиеся на корточки лепреконы. В амбаре обнаружился заполненный клеверным сеном чердак, и они улеглись на него напротив раскрытого окна, глядя на сверкающие звезды. Хэппи прижался к Джейн и вскоре погрузился в блаженный сон о кроликах.

Джейн подумала, что папа тоже заснул. А у нее все никак не выходило – и не слишком хотелось. Она чувствовала себя счастливой и несчастной одновременно. Счастливой – поскольку они с папой оказались под чарами безлунной ночи. Джейн нравились ночи без луны. Тогда получалось ближе подобраться к таинственности полей. А сколько прелестных загадочных звуков доносятся темными ночами! Они забрались слишком далеко вглубь острова, чтобы слышать ритм перекатывающихся волн, но зато позади амбара шумели и шептались тополя. «Тополя волшебны с ветром посреди листвы»[77], – вспомнилось Джейн. Похоже на топот маленьких фей. Кто знает, может, среди папоротников попрятались эльфы? И каждый из далеких лесистых холмов с подружкой-звездой слушал… слушал… может, и я смогу услышать, если постараюсь? До приезда на остров Джейн никогда даже не представляла, насколько прекрасной может быть ночь.

Но вместе с тем она думала о словах тети Ирен: про мисс Морроу и американский развод. Джейн чувствовала, что ее преследуют эти загадочные американские разводы. О них ведь говорила Филлис? Джейн недовольно подумала, что лучше бы Соединенные Штаты держали свои разводы при себе.

Маленькая Тетушка Эм говорила, что папа мог бы заполучить любую девушку. Джейн даже нравилось размышлять об этих девушках, будучи уверенной в том, что теперь они у него не появятся. Но мисс Морроу вдруг вдохнула в них жизнь. Держал ли папа ее за руку при прощании на секунду дольше, чем следовало? Жизнь вдруг страшно запуталась.

Джейн подавила несколько тяжелых вздохов, но позволила вырваться следующему. Папа вдруг перевернулся с другого бока и легонько коснулся ее руки.

– Кажется, что-то гложет мою первосортную Джейн. Расскажи Хэппи, а я послушаю.

Джейн лежала неподвижно и не произносила ни слова. О, если бы она только могла поговорить с ним обо всем – задать все терзавшие ее вопросы! Но это невозможно. Между ними стояла преграда.

– Мама учила тебя ненавидеть меня, Джейн?

Сердце Джейн забилось так сильно, что она чуть не поперхнулась. Джейн обещала маме не упоминать ее при отце и сдержала обещание. Но теперь он начал первым. Будет ли плохо позволить ему?

Джейн решила воспользоваться шансом.

– Нет, о нет, папа! До прошлого или позапрошлого года я даже не знала, что ты жив.

– Вот как! Ага, это, должно быть, проделки твоей бабушки. А кто тебе рассказал про меня?

– Девочка из школы. Я решила, что ты плохо относился к маме, раз она… ушла, и тогда я правда возненавидела тебя за это. Но никто никогда не говорил мне ненавидеть тебя. Только бабушка сказала, что ты послал за мной, чтобы досадить маме. Но это ведь не так… правда, папа?

– Нет. Я могу казаться эгоистом, я, о чем мне не раз говорили, безусловно и есть эгоист – но не до такой степени. Я думал, тебя воспитывают в ненависти ко мне, и решил, что это несправедливо. Ты имела право на шанс полюбить меня, если это только возможно. Поэтому я и послал за тобой. Мы с твоей мамой испортили наш брак, Джейн, как и множество прочих молодых дураков. Вот и все.

– Но почему… почему… мама такая милая…

– Можешь даже не объяснять, Джейн. Когда мы впервые встретились, я только вырвался из грязи, смрада и непристойности окопов, и она показалась мне созданием с другой звезды. Прежде я не понимал причин Троянской войны. А тогда осознал, что за Елену Троянскую стоило биться, если она походила на мою златовласую Робин. И ее глаза! Не все голубые глаза красивы, но ее – прекрасны настолько, что больше не хотелось смотреть ни в какие другие. А что она только не вытворяла своими ресницами… В нашу первую встречу на ней было зеленое платье. Будь это любая другая девушка, оно так и осталось бы зеленым платьем – и только. Но на Робин… волшебство, загадка… облачение Титании[78]. Я готов был целовать его подол.

– Она тоже полюбила тебя, папа?

– Вроде того. Да, думаю, какое-то время она любила меня. Мы ведь сбежали вместе: ее мать невзлюбила меня. Не думаю, что ей понравился бы любой другой мужчина, попытайся он забрать у нее Робин, – но я был беден и безвестен и потому совершенно негоден.

Как-то лунной ночью я предложил ей уйти со мной. Старые добрые чары лунного света не подвели. Никогда не принимай решения в свете луны, первоклассная Джейн. Будь на то моя воля, я запирал бы людей лунными ночами. Мы поселились в Харбор-Хед и были счастливы – я каждый день придумывал новое слово вместо «любимая»… узнал, что я поэт, и болтал без умолку. Да, Джейн, мы были счастливы в тот год. И он навсегда останется со мной, сами боги не смогут его отобрать.

Папин голос зазвучал почти яростно.

– А потом, – горько добавила Джейн, – родилась я… и никто из вас меня не хотел. И вы больше не были счастливы.

– Не позволяй никому так говорить. Признаю, я совсем не хотел ребенка: меня переполняло такое счастье, что я не собирался ни с кем его делить. Но помню минуту, когда твои большие круглые глаза впервые зажглись, стоило тебе увидеть меня в комнате, полной других людей. Тогда я понял, насколько сильно желал твоего рождения. А мама – пожалуй, она хотела этого даже слишком сильно… по крайней мере, не хотела, чтобы тебя любил кто-нибудь еще. У меня точно и прав на тебя не было. Робин так погрузилась в материнство, что у нее не осталось ни времени, ни любви для меня. Стоило тебе чихнуть, как она тут же подозревала пневмонию и считала меня бессердечным, раз я не теряю голову. Робин боялась даже давать тебя мне на руки – вдруг я тебя уроню. Конечно, дело было не только в этом. Думаю, к тому моменту она поняла, что выходила за некоего мифического Джона Доу из своих грез, а он оказался не блистательным героем, а обыкновенным Ричардом Роу[79]. Одно накладывалось на другое: я был беден, и нам приходилось жить на мои средства. Я не мог позволить моей жене жить на деньги, которые присылала ей мать, – заставлял отправлять их обратно. И она вполне охотно их отсылала. Но потом мы начали ссориться из-за пустяков… ты же знаешь, Джейн, я бываю вспыльчивым. Помню, однажды я велел ей замолчать – но ведь каждый муж хотя бы раз в жизни говорит так своей жене. Неудивительно, что ее это задело… но ее задевало столько вещей, о которых я даже подумать не мог. Наверное, я не понимаю женщин, Джейн.

– Это правда, – согласилась она.

– Э! Что? – Папа удивился и не вполне обрадовался такому однозначному согласию. – Ей-богу… ладно, не будем спорить. Но Робин тоже меня не понимала. Она ревновала меня к работе: считала, я ставлю работу на первое место. Уверен, втайне Робин радовалась, когда издательства отвергали мою рукопись.

Джейн вспомнила, что мама тоже говорила о папиной ревности.

– Может, тетя Ирен как-то в этом замешана?

– Ирен? Ерунда! Они были лучшими подругами. Твоя мама ревновала меня к Ирен. Это не вина Робин… ее мама – такая ревнивица, каких еще поискать. Прямо-таки болезнь. В конце концов Робин поехала в Торонто, навестить родных. И отправила письмо, что больше не вернется.

– О, папа!

– Думаю, ее мать приложила к этому руку. Но Робин больше не любила меня. Я хорошо это знал. И не хотел видеть зарождающуюся ненависть в глазах, в которых видел любовь. Что может быть хуже? Поэтому не ответил на письмо.

– Ах, папа… если бы ты только послал его… попросил бы ее…

– Я согласен с Эмерсоном[80]: наивысшая цена, какую только можно заплатить, это просьба. Иногда слишком высокая. Год спустя я не выдержал… я написал и попросил ее вернуться. Мы оба были виноваты. Я дразнил ее: сказал однажды, что ты похожа на обезьянку… и ты правда тогда ее напоминала, клянусь. Ответа не последовало. И я понял, что все тщетно.

У Джейн закрался вопрос. Получила ли мама то письмо?

– Все к лучшему, Джейн. Мы не подходили друг другу. Я был на десять лет старше, а из-за войны – и на все двадцать. И не мог дать ей всей той роскошной, хорошей жизни, какой она жаждала. Она поступила… мудро… оставив меня. Не будем продолжать этот разговор, Джейн. Я только хотел рассказать тебе то, что ты имеешь право знать. И не передавай наш разговор твоей матери. Обещай мне, Джейн.

Джейн удрученно пообещала. Ей хотелось столько всего сказать – и она не могла. Это было бы нечестно по отношению к маме. Но она нерешительно пробормотала:

– Может… еще не поздно, папа.

– Не забивай свою маленькую рыжую голову ерундой, милая Джейн. Слишком поздно. Я не стану просить дочь миссис Роберт Кеннеди вернуться ко мне. Нужно довольствоваться тем, что есть. Мы с тобой любим друг друга – меня уже есть с чем поздравить.

На секунду Джейн испытала бескрайнее счастье. Папа любил ее: теперь она знала это наверняка.

– Папа, можно я вернусь следующим летом? Буду приезжать на каждые каникулы? – нетерпеливо воскликнула она.

– Ты правда хочешь?

– Да, – со значением ответила Джейн.

– Тогда так и сделаем. В конце концов, раз ты с Робин зимой, то должна быть со мной летом. Нам не о чем спорить. Ты молодчина, Джейн. Вообще, мне кажется, мы оба довольно хороши.

– Папа. – Джейн почувствовала, что не может не спросить: ей хотелось подобраться к сути. – Ты… еще любишь маму?

С минуту стояла тишина. Джейн дрожала. Затем она почувствовала, что папа пожимает плечами, лежа в стогу сена.

– «Роза, что однажды цвела, навсегда умирает»[81], – наконец отозвался он.

Джейн такой ответ не устроил, но она поняла, что продолжения не последует.

Она прокрутила в голове их разговор, прежде чем уснуть. Так папа послал за ней не для того, чтобы досадить маме. Но маму он не понимал. Его привычка… поддразнивать: Джейн она нравилась, а мама, наверное, этого не понимала. Папе не нравилось, что она забыла о нем из-за ребенка. А сам он не мог разглядеть истинное лицо тети Ирен. Поэтому мама плакала ночью, в темноте? Джейн не выносила даже мысли о маминых слезах.

Благодаря Маленькой Тетушке Эм и папе теперь она знала гораздо больше, чем прежде, но…

«Я хочу услышать мамину сторону» – вот последняя мысль, пронесшаяся в ее головке, прежде чем она погрузилась в сон.

Когда она проснулась, над восточными холмами сиял жемчужный рассвет. Джейн проснулась с тем знанием, которого не было перед сном. Папа все еще любил маму. У Джейн не осталось никаких сомнений по этому поводу.

Папа еще спал, но Джейн с Хэппи спустились по лестнице вниз и выбрались наружу. Никогда прежде мир не видел такого прекрасного рассвета. Не нашлось бы места тише старого пастбища, и в траве, посреди маленьких елей (в дневном свете действительно елей, чем бы они ни были ночью), протянулись паутинки, сотканные на неведомом ткацком станке. Джейн умывалась утренней росой, когда появился папа.

– Суть приключения в том, чтобы увидеть начало нового дня, Джейн. Что только он может нам принести! Сегодня может рухнуть империя, а может родиться ребенок, который изобретет лекарство от рака, или кто-нибудь напишет великую поэму…

– Или нам починят машину, – напомнила Джейн.

Они пешком дошли до ближайшего дома, и папа позвонил в мастерскую. И незадолго до полудня машина снова была на ходу.

– И поминай как звали, – пошутил папа.

Дом… показавшиеся навстречу Питеры, поющий залив, Миллисент Мэри, очаровательно семенящая к воротам. Стоял прекрасный августовский день, но пшеничное поле Джимми Джона окрасилось в золотисто-коричневый, и за холмами затаился сентябрь… а сентябрь означал Торонто, бабушку и Святую Агату, где Джейн снова окажется на обочине вместо самой гущи событий, как здесь. Девяносто пять «завтра» сократились всего до нескольких. Джейн вздохнула – и одернула себя. В чем дело? Она любила маму, мечтала ее увидеть, но…

– Я хочу остаться с папой, – призналась она вслух.