Джейн обнаружила, что ждать чего-то приятного – совсем не то же самое, что ждать чего-то неприятного. Миссис Стенли не узнала бы ее: смеющуюся, с блеском в глазах. Если утро и казалось долгим, то только потому, что она не могла дождаться следующей встречи с папой – и расставания с тетей Ирен. Тетя Ирен напирала на нее с расспросами о бабушке, маме и их жизни на Джой-стрит. К большому разочарованию тети, Джейн не собиралась поддаваться напору. Как бы хитро тетя ни заворачивала вопросы, Джейн сбивала ее с толку односложными «да» или «нет» в ответ на каждый из них – и вводила в еще большее замешательство молчанием на озвученные предположения, за которыми все равно скрывались вопросы.

– Так бабушка добра к тебе, Дженни?

– Да, очень, – не моргнув глазом, ответила Джейн. Что ж, бабушка и впрямь добра к ней. В качестве доказательства можно привести школу Святой Агаты, уроки музыки, красивую одежду, лимузин и хорошую еду. Тетя Ирен как следует осмотрела всю ее одежду.

– Бабушка Кеннеди ведь никогда не любила твоего отца, Дженни. Я думала, она может вымещать злобу на тебе. Ведь это она рассорила его с твоей матерью.

Джейн промолчала. Она не хотела говорить об этой затаенной горечи с тетей Ирен. Тете Ирен, к ее великому неудовольствию, пришлось сдаться.

К полудню папа вернулся: без машины, зато с лошадью и двуколкой.

– Они провозятся с ней до конца дня. Я одолжил упряжку Джеда Карсона, он заберет ее, когда привезет машину и сундучок Джейн. Ты когда-нибудь ездила на двуколке, моя девочка?

– Сначала пообедайте, – вмешалась тетя Ирен.

Джейн, почти ничего не евшая с самого Торонто, теперь уплетала за обе щеки. Она надеялась, что папа не сочтет ее аппетит ужасающим. Насколько она понимала, он беден – машина явно не говорила о богатстве, – может, ему будет тяжело прокормить еще один рот. Но отец, очевидно, и сам наслаждался обедом – особенно шоколадным пирогом с перечной мятой. Джейн захотелось научиться печь такой же, но она твердо решила, что никогда не попросит об этом тетю Ирен.

Тетя Ирен суетилась вокруг папы. Она говорила с ним мягко и вкрадчиво, точно мурлыкала. И папе нравилось ее мурлыканье, эти медовые речи, точно так же, как и шоколадный пирог. Джейн это было ясно.

– Несправедливо по отношению к ребенку забирать ее в этот твой пансион в Бруквью, – посетовала тетя Ирен.

– Кто знает, может, этим летом я обзаведусь домом? – отозвался папа. – Как считаешь, Джейн, сможешь присмотреть за домом?

– Да, – не задумываясь, ответила Джейн. Она могла. Она знала, как присматривать за домом, пусть даже не делала этого прежде. Есть люди, которые рождаются с определенным знанием.

– Ты умеешь готовить? – спросила тетя Ирен, подмигивая папе, точно приглашая посмеяться над отличной шуткой. Джейн порадовалась, что он не подмигнул в ответ. И избавил ее от мучительного ответа.

– Любой потомок моей матери умеет готовить, – сказал он. – Пойдем, моя Джейн, облачайся в свои прекрасные одежды – и в путь!

Спускаясь по лестнице в пальто и шляпке, она ненароком услышала слова тети Ирен, доносившиеся из столовой:

– Она скрытная, Эндрю, и, должна признаться, мне это не по душе.

– Умеет держать язык за зубами, да?

– Хуже, Эндрю. Она омут… поверь мне, омут. Старая леди Кеннеди всегда будет жива в ее лице. В остальном она чудесная девочка, Эндрю, – мы не можем ждать от нее совершенства, – и если я как-то могу помочь, только дай мне знать. Будь терпелив, Эндрю. Ее ведь никогда не учили любить тебя.

Джейн была готова зубами скрипеть от злости. Сама мысль, что ее нужно было «учить любить» папу! Это… это просто смешно! Раздражение Джейн нашло выход в по-совиному низком, ехидном смешке.

– Остерегайтесь ядовитого плюща, – крикнула вслед тетя Ирен, когда они отъезжали. – Я слышала, его полным-полно в Бруквью. И хорошенько позаботься о ней, Эндрю.

– Ты не так поняла, Ирен, как и все женщины. Ведь с первого взгляда ясно, что Джейн будет заботиться обо мне.

Джейн уезжала в приподнятом настроении. Теплое чувство на душе сопровождало ее по всему Острову. Она не могла поверить, что прошло всего несколько часов с тех пор, как она ощущала себя самым несчастным существом на планете. Ей нравилось ехать в двуколке, прямо за рыжей кобылой, которую хотелось шлепнуть по гладкому бедру. Двуколка не проскакивала длинные красные мили, как автомобиль, но Джейн и не хотела их проскакивать. Дорога подготовила множество приятных сюрпризов: вид далеких холмов, точно сотканных из опаловой пыли, дуновение ветра над клеверным полем. Ручьи, которые то и дело появлялись из ниоткуда и уходили в зеленые тенистые леса, где длинные еловые ветви свисали над ажурной водой. Облачные горы, нарастающие в синем небе, лощина, полная подгулявших лютиков, необыкновенно голубая река. Куда ни падал взгляд – всюду находилось нечто достойное восхищения. Казалось, в эту минуту все вокруг шепчет секрет счастья. И что-то еще… привкус моря в воздухе. Джейн впервые ощутила его и с упоением вдохнула вновь.

– Проверь-ка мой правый карман, – сказал папа.

Джейн проверила и нашла пакетик с леденцами. В шестидесятом доме карамель между приемами пищи есть не разрешали… но шестидесятый дом остался за тысячу миль.

– Видно, мы оба с тобой молчуны, – заметил отец.

– Да, но мне кажется, нам все равно весело вместе, – проговорила Джейн так отчетливо, как только позволяли ей склеенные карамелью зубы.

Папа рассмеялся. Какой же у него был понимающий смех.

– Я могу трещать как сорока, если есть настроение, – сказал он. – Но если его нет – мне нравится, когда меня не донимают. Ты как мое отражение, Джейн. Славно, что я решил послать за тобой. Ирен была против. Но я упрямый малый, если вобью себе что-то в голову. И недавно осознал, что хочу познакомиться со своей дочерью.

Папа не спрашивал о маме. Джейн испытывала благодарность за это – и все-таки ей казалось совсем неправильным, что он не спросил. Неправильной казалась и просьба матери не разговаривать о ней с отцом. Ах, тысяча неправильных вещей, и все же одна оставалась бесспорно и приятно верной. Она проведет с отцом все лето, и сейчас они вместе едут по дороге, живущей своей собственной жизнью: жизнью, которая бежала по ее венам, точно ртуть. Джейн осознала, что ни одно место и ни один человек не подходили ей больше.

Но даже лучшие поездки заканчиваются.

– Совсем скоро будем в Бруквью, – сообщил папа. – Я живу там последний год. Он пока остается тихим местечком. Я снимаю несколько комнат над лавкой Джима Мида. Его жена готовит постояльцам еду и считает меня безобидным безумцем, поскольку я пишу.

– А что ты пишешь, папа? – спросила Джейн, вспоминая о «Мирном урегулировании международных конфликтов».

– Всего понемногу, Джейн. Рассказы, стихи, эссе, статьи на разные темы. Даже книгу однажды написал. Но не смог найти издателя. Пришлось вернуться к своей халтурщине. Узри немого бесславного Мильтона[20] в моем лице. Тебе, Джейн, я доверю свою заветную мечту: написать эпос о Мафусаиле[21]. Какой сюжет! Вот мы и на месте.

«Местом» оказался уголок на пересечении двух дорог: постройка с лавкой по одну сторону и жилыми помещениями – по другую. Лавка выходила на дорогу, а противоположный конец дома закрывали палисадник с еловой изгородью. Джейн раз и навсегда освоила искусство соскакивания с двуколки, и сквозь низкую белую калитку с черной деревянной уткой-приманкой[22] на одном из столбов они прошли по красной тропинке, окаймленной ленточной травой и большими ракушками.

На них приветственно залаяла коричневато-белая собачонка, сидящая на ступенях. Со стороны двери донесся приятный пряный аромат горячего печенья, и из дома вышла пожилая женщина: тоненькая фигурка в белом фартуке, отороченном шестью дюймами кружева, и с самым красным лицом из всех, какие Джейн доводилось видеть.

– Миссис Мид, это Джейн, – представил ее отец. – Теперь вы понимаете, почему мне придется бриться каждое утро.

– Милое дитя, – проговорила миссис Мид и поцеловала ее. Этот поцелуй понравился Джейн больше, чем тетин.

Миссис Мид тут же приготовила Джейн хлеб с маслом и земляничным вареньем, чтобы «заморить червячка» до ужина. Джейн никогда прежде не пробовала земляничное варенье. Стол накрыли в безупречно чистой кухне, все подоконники были заставлены цветущими геранями и бегониями с серебристыми листочками.

«Мне нравятся кухни», – подумала Джейн.

Сквозь другую дверь, выходящую в сад, открывался вид на далекие южные пастбища. Стол в центре комнаты покрывала веселая красно-белая клетчатая скатерть. Перед мистером Мидом стояла толстая приземистая кастрюлька, полная золотисто-коричневых бобов. Он щедро насыпал Джейн бобов и отрезал большой кусок пышного кукурузного пирога. Больше всего мистер Мид походил на кочан капусты в очках и пиджаке, но Джейн испытала к нему симпатию.

Никто не делал ей замечаний за сделанное или несделанное. Никто не пытался выставить ее глупой, невежественной и вечно неправой. Стоило ей расправиться с пирогом, как мистер Мид положил еще кусок, даже не спрашивая, хочет ли она.

– Ешь что хочешь, но не кусочничай, – торжественно проговорил он.

Коричнево-белая собака сидела рядом, с голодным, полным надежды взглядом. Никто и глазом не моргнул, когда Джейн скормила ей остатки пирога.

Мистер и миссис Мид взяли на себя разговоры. Несмотря на то что речь шла о совершенно незнакомых ей людях, Джейн понравилось слушать. Миссис Мид серьезным тоном сообщила, что у несчастного Джорджа Болдуина острый иврит[23]. Джейн с папой обменялись смеющимися взглядами, но их лица при этом остались такими же серьезными, как у миссис Мид. Джейн почувствовала, как по ней разливаются тепло и радость. Как здорово иметь того, с кем можно разделить веселье. Представить только, смешливо взглянуть на кого-то в доме шестьдесят! Они переглядывались с мамой, но никогда не решались смеяться.

Небо на востоке побледнело с появлением луны, когда Джейн улеглась в комнате для гостей. Дешевый комод и умывальник, металлическая кровать, покрытая белой эмалью, выкрашенный коричневой краской пол. Но его покрывал великолепный вязаный ковер с розами, папоротниками и осенними листьями; на окнах висели снежно-белые крахмальные занавески; обои оказались симпатичными – серебряные букетики ромашек на кремовом фоне, повязанные голубыми ленточками. А на одном из окон стояла огромная алая герань с ароматными бархатными листочками.

В комнате было что-то дружелюбное. Джейн спала как убитая, а утром проснулась и спустилась вниз, как раз когда миссис Мид разжигала огонь на кухне. Она дала Джейн большой пухлый пончик – заморить червячка перед завтраком – и отправила в сад, подождать, пока не спустится отец. Сад раскинулся в тиши сырого утра. Воздух оказался напоенным восхитительными ароматами. Маленькие клумбочки по краям были засажены незабудками, а в одном углу примостились ранние бордовые пионы. Под окнами гостиной рассыпались фиалки и красно-белые маргаритки. Коровы пощипывали золотисто-зеленую траву на ближайшем поле. Крошечная желтая птичка покачивалась на кусте спиреи. Коричнево-белая собака ходила за Джейн по пятам. По дороге проехала забавная двухколесная тележка – Джейн никогда такой раньше не видела, – и возница, худощавый молодой человек в комбинезоне, помахал ей рукой, как старой знакомой. Джейн, не задумываясь, помахала ему в ответ тем, что осталось от пончика.

Каким синим и высоким казалось небо! Джейн оно понравилось. «Остров Принца Эдуарда – красивое место», – подумала она, на этот раз вполне охотно. Джейн сорвала махровую розу и отряхнула росу на лицо. Подумать только, умыться розой! И вдруг она вспомнила, как молилась о том, чтобы не попасть сюда.

– Кажется, – решительно проговорила Джейн, – я должна извиниться перед Богом.