Аргентинская пословица гласит: «На плохую погоду – хорошее лицо» (Al mal tiempo, buena cara)[37]. Не прошло и трех лет после переезда на берега Рио-де-ла-Плата, как дедушке с бабушкой пришлось пережить очередное падение и новое возрождение. Мутный поток рецессии 1932 г. смыл все подчистую – и предприятие двоюродных дедов, и дом. Безработица в стране достигла невиданных масштабов. Дедушка Джованни, бабушка Роза и мой будущий отец Марио – все трое остались без работы и без гроша в кармане. Но у папы был опыт работы бухгалтером на фабрике в Паране, и он не прошел даром. Еще несколько месяцев назад ему приходилось довольно часто ездить из провинции Энтре-Риос в Буэнос-Айрес, сопровождая заказы и работая с поставщиками. В столице папа обычно останавливался в большом доме салезианцев[38] на улице Солис в районе Монсеррат – самом старом в городе. Для католика-пьемонтца, близкого к салезианским традициям, такой выбор был естественным, почти неизбежным.

Именно там папа познакомился с Энрико Поццоли – священником из Ломбардии, уроженцем Сена-Лодиджана, которого направили в Буэнос-Айрес в 1906 г., когда ему едва исполнилось 20. Для него, как и для моего отца, путешествие в Новый Свет стало дорогой в один конец. Оба они осели в Аргентине навсегда – и папа, и миссионер-салезианец, который с 1929 г. стал его духовником в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео в районе Альмагро, а потом – духовным наставником всей нашей семьи. Связанные неразрывными узами до конца своих дней, Марио Бергольо и Энрико Поццоли умерли в один год – в 1961-м, с разницей меньше месяца.

Встреча с отцом Энрико стала поворотной в жизни папы, а позже – и в моей, и в жизни всей нашей семьи. Именно он в трудную минуту, когда мои родные потеряли все, с отеческой заботой о «своих детях» познакомил их с людьми, которые одолжили им 2000 песо. На эти деньги дедушка с бабушкой открыли магазинчик в районе Флорес – квартале, где жили в основном итальянские и испанские эмигранты. Дом номер 2280 по улице Франсиско Бильбао стал для них и жилищем, и магазином. В лавке Бергольо продавали самые разные продукты – от муки до фасоли, от масла до вина. Товар отпускали и на развес, если покупатели приносили свою тару. Мой папа Марио, как и подобает хорошему бухгалтеру, вел счета и занимался поставками.

Так было до тех пор, пока папа благодаря предприимчивости бабушки не устроился клерком на фабрику по окрашиванию чулок и пряжи, тоже во Флоресе. А в свободное время он помогал священнику в благотворительной работе и участвовал в жизни прихода.

Именно отец Энрико – страстный фотограф и искусный часовщик – познакомил папу с братьями Сивори. Это были такие же молодые люди, как и он, посещавшие Католические рабочие кружки. Старший из них, Винченте, ровесник моего отца, был очень близок с салезианским священником и разделял с ним увлечение фотографией. Сивори родились в Буэнос-Айресе, но по отцовской линии происходили из анта-Джулии – деревушки, затерянной в холмах близ Лаваньи, в глубине Лигурии. Их семья тоже была частью множества итальянцев, отправившихся в далекую Америку в поисках хлеба насущного, спасения или счастья.

Так папа встретил маму – аргентинку во втором поколении. Ее отец Франсиско родился уже в Буэнос-Айресе, куда мой прадед Винченцо прибыл из Лигурии во второй половине XIX в. Мать, Мария Гонья, была пьемонткой из провинции Алессандрия, дочерью крестьян, отплывших из Генуи в Америку, когда бабушке было всего четыре года.

Реджина Мария Сивори, моя будущая мама, была сдержанной, хрупкой девушкой с большими темными глазами и обладала врожденной грацией – такой увидел ее папа в первый раз в салезианской молельне Сан-Антонио в Альмагро в 1934 г. Молодые люди полюбили друг друга, и, когда через год решили пожениться, венчал их отец Энрико. Это было 12 декабря 1935 г. в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео.

Папа и мама, которой недавно исполнилось 24 года, поселились во Флоресе на улице Варела, дом 268. Там, в маленькой съемной квартирке, 17 декабря 1936 г. в 21:00 появился на свет я, их первенец, Хорхе Марио. Крестили меня в той же церкви ранним утром на Рождество. Крестным стал мой дед по материнской линии, Франсиско, а крестной – бабушка Роза.

Мои родители в день свадьбы, 1935 г.

Вот почему Рождество всегда было для меня двойным праздником: день крещения – поистине великий день. Это второй день рождения, точнее, день возрождения. День, который дает нам корни земной и вечной жизни. День, когда мы рождаемся навсегда. Мы должны помнить этот день, ведь зажженное пламя необходимо поддерживать. Рождество – время подарков, и мне оно принесло лучший из всех возможных, потому что крещение – это безвозмездный дар для каждого. Ни дети, ни взрослые не могут его заслужить; его нужно взращивать, чтобы семя, полное жизни, пустило корни и принесло плоды. Этот дар приближает нас к Богу, причисляет к Его детям, несет радость спасения, говорит, что мы не одиноки в темноте истории. И учит смотреть на жизнь глазами Того, Кто в каждом из нас видит зерно красоты. Последнее слово в истории человечества – не зло, не ненависть, не война и не смерть. Обо всем этом говорит крещение. Это первая встреча с Иисусом – не как с персонажем из прошлого, а как с Личностью, живущей и поныне. С Ним не знакомятся по историческим книгам, а встречаются в жизни. И если мы хотим сделать себе подарок, давайте начнем с того, что вспомним этот день и отпразднуем как подобает.

Разумеется, обряд совершал отец Энрико Поццоли – как и для всех моих братьев и сестер. Для всех, кроме второго ребенка в семье, моего брата Оскара. Когда он родился, 30 января 1938 г., отец Энрико находился с миссией в Ушуайе, на южной окраине аргентинской Огненной Земли. «Почти на краю света», – писал он на открытках, которые отправлял из мест, где работал с итальянскими переселенцами и индейцами. Название «Ушуайя» на языке туземцев, пришедших в эти места тысячи лет назад, означает «залив на краю».

В одном из номеров «Салезианского бюллетеня» начала XX в., посвященного той миссии, напечатан древний миф о потопе. Его рассказали близ Ушуайи индейцы племени яганов – рыбаков, мастерски управляющих каноэ и обладающих богатым и мелодичным языком.

Однажды луна упала в море и вода поднялась так высоко, что покрыла всю землю. Люди и звери бросились на остров Кабле, который отделился от океанского дна и поплыл, словно огромный корабль. Так продолжалось до тех пор, пока луна не вернулась на небо, а остров снова не прирос к морскому дну.

Связь с мифологией всегда важна – это путь созерцания, который помогает открыть тайны бытия. Вот почему народы, разделенные тысячелетиями и континентами, порой хранят удивительно схожие мифы, которые проникают в глубины человеческого опыта, добираясь до самой сути и правды.

Как горько видеть уничтожение лесов и джунглей, земель, которые коренные народы веками и тысячелетиями берегли и хранили. Сегодня эти земли и народы разорены безумием мнимого прогресса. Реки, которые когда-то были свидетелями детских игр и кормили целые поколения, теперь осквернены, отравлены, мертвы. И пожалуй, никогда еще коренные народы не подвергались такой опасности на родной земле, как сейчас. В апостольских поездках в Темуко к индейцам мапуче, в уэрто-Мальдонадо к племенам Амазонии, в Чьяпас и на конференции в Апаресиде я ощущал мудрость, знания и глубокие раны людей, которые умеют жить в гармонии с природой. Они чтят ее как источник жизни, общий дом и алтарь человеческого единения. Но слишком часто и систематически эти народы оставались непонятыми и отвергались «цивилизованным» обществом. Многие презирали их ценности, культуру, традиции. Другие, ослепленные жаждой власти и наживы, отнимали их земли, грабили, оскверняли, насиловали. Как поет чилийская певица, поэтесса Виолета Парра, «У Арауко есть боль, которую я не могу выразить. Это вековая несправедливость, за которую отвечает каждый из нас». Арауко – это земля индейцев мапуче (или арауканов), что на их языке означает «люди земли». О несправедливости, что на протяжении веков творилась на этой земле у всех на глазах, невозможно молчать. За эту боль, страдания и смерть все человечество должно просить прощения.

Путать единство с единообразием – дьявольский соблазн. Единство – это не принудительная интеграция или маргинализация. Скорее это примиренное многообразие. Единство тех, кто слышит и уважает друг друга, – наше главное оружие против вырубки лесов и прежде всего – против «вырубки» надежды и совести. Горькая и неприглядная правда в том, что сегодня мы отчаянно нуждаемся в этой мудрости, знаниях и даже в болезненном сокровище нанесенных ран. Поэтому я со смирением говорил молодежи коренных народов: не миритесь с происходящим. Не отрекайтесь от своей жизни и мечтаний. Развивайтесь, учитесь, но, прошу вас, не предавайте наследие своих предков. Мир отчаянно нуждается в вас – именно в таких, какие вы есть. Станьте нашими учителями: социальные корни одного из тяжелейших в истории экологического кризиса касаются каждого из нас и призывают к действию. Мы больше не можем делать вид, будто ничего не происходит.

Недавно молодой иезуит из народа майя спросил меня об инкультурации[39]. Что я думаю о процессе, который стирает, скрывает идентичность и может привести к тому, что человек, принявший веру, потеряет связь с собственным народом? Я снова вспомнил бабушку Розу и ее историю о деревенском парне, уехавшем учиться в университет. Он столько лет жил вдали от дома, что забыл даже названия простых вещей на родном диалекте. Эта забавная история всегда вызывала у меня улыбку. В ней содержится важный урок: тот, кто забывает родную культуру, свои корни (мы, например, из крестьян), рано или поздно получит удар, который послужит хорошим напоминанием, как это случилось с тем забывчивым юношей, когда он нечаянно наступил на грабли. Ужасно, когда посвящение себя Богу воспринимают как социальный лифт. Я сказал молодому иезуиту: «Не терзай свою душу, прошу тебя! Оставайся майя. Иезуитом и майя до конца». Инкультурация вовсе не означает забвения родной культуры, напротив, она способствует ее развитию.

Мы должны инкультурироваться полностью.

На Огненной Земле дел было невпроворот, и отец Энрико, отдавший всю жизнь служению людям, работал не покладая рук, даже строил – сердцем и руками – колокольню с часами для церкви. Везде он был истинным тружеником Божьим в длинной черной рясе, с фотоаппаратом через плечо.

Для всей семьи Бергольо Энрико Поццоли навсегда остался мудрым и ненавязчивым ориентиром в жизни – как на радостных, так и на трудных ее страницах. Даже мои внучатые племянники и племянницы, которые никогда с ним не встречались, знали его по рассказам родителей и тетушек и дядюшек. Мы многим ему обязаны, но прежде всего тем, что он посеял и взрастил в нашей семье основы христианской жизни. Он подарил нам радость благодарности, которую с годами я ощущаю все глубже.

«Спасибо» – одно из главных слов в жизни, особенно в семье. Вместе с «пожалуйста» и «простите» – это ключи к доброте и миру. Представьте эти три слова табличками на дверях своих домов и сердец. Кажется, что произнести их просто, но мы знаем, как трудно бывает это сделать. И все же в них содержится великая сила, которая защитит дом даже в тяжелые времена. Без этих слов в стенах постепенно появляются трещины, ослабляющие дом, и он может рухнуть.

Порой создается впечатление, что наше общество стремится стать цивилизацией дурных манер и сквернословия, будто это признак независимости. Мы наблюдаем это не только в личных отношениях, но даже в публичном дискурсе. Доброта, забота, умение выражать благодарность часто воспринимаются как слабость и вызывают недоверие, а то и враждебность. Но с этой тенденцией надо бороться повсюду, начиная с фундамента общества – семьи. Мы должны быть непреклонны в воспитании благодарности и признательности, ибо через них проходит путь к достоинству личности и социальной справедливости. Если семья и каждый из нас забывает об этом, общество в целом тоже утратит такие качества. Для верующего благодарность составляет основу и суть веры: христианин, неспособный благодарить, попросту забыл язык Бога.

Слово «пожалуйста» означает проявление деликатности, выражает намерение побеспокоить или вмешаться в дела другого человека бережно, уважая его автономию. Я много раз видел такое отношение у отца Энрико. В книге «Цветочки святого Франциска Ассизского» (Fioretti di San Francesco) есть прекрасные слова: «Знай, дорогой брат, что учтивость – одно из свойств Бога… учтивость – сестра милосердия, которое тушит ненависть и хранит любовь»[40]. Если мир вокруг нас жесток и высокомерен, значит, нужно больше учтивости, начиная с семей и с самих себя.

Именно поэтому 13 марта 2013 г., впервые выйдя на балкон собора Святого Петра в качестве епископа Рима, которого ратья-кардиналы отыскали почти на краю света, я сказал братьям и сестрам простое «Добрый вечер». Я поздоровался, потому что эти простые слова выражают заботу, внимание и любовь к ближнему. Приветствие буквально означает пожелание здравия, спасения (Salve!)[41]; это напоминание о главном в жизни, выражение радости встречи, счастья от того, что другой человек существует. Все это заключено в простом приветствии. Оно является обязательством, а не пустой формальностью. Мы здесь, на этой земле, братья и сестры, и все мы нуждаемся в спасении. Поэтому сразу после приветствия я попросил всех помолиться вместе – епископ за народ и народ за своего епископа, – чтобы начать путь братства.

Там, где не просят прощения, не хватает воздуха. Сколько душевных ран и проблем в отношениях начинается с забвения драгоценного, необходимого слова «простите». Неслучайно в молитве «Отче наш», которой научил нас Иисус, есть слова: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф. 6:12). В этой молитве обобщены все важнейшие аспекты нашей жизни. Признание своих грехов и искреннее желание вернуть отнятое – уважение, искренность, любовь – вот что делает нас достойными прощения.

Так останавливается зараза.

Если мы не прощаем, то и нас не простят; если не стараемся любить, то и нас не полюбят. Словами «как и мы прощаемолжникам нашим» Иисус вносит в человеческие отношения силу прощения. Не все в жизни справедливо. Когда нужно остановить зло, кто-то должен любить больше, чтобы начать новую историю благодати. Мы знаем: зло умеет мстить и, если его не остановить, оно распространится по всему миру и уничтожит его.

Я испытываю глубокую привязанность к отцу Энрико Поццоли, и это не просто чувство долга. Столько прекрасных воспоминаний… Но есть два мучительных эпизода, которые я хотел бы прожить заново, чтобы поступить иначе. Первый связан со смертью моего папы 24 сентября 1961 г. – мне тогда не было еще и 25. Отец Энрико подошел к гробу, чтобы сфотографировать пятерых детей рядом с ним. Но мне было стыдно, и с юношеским упрямством я сделал так, чтобы ничего не вышло. Думаю, он понял мой умысел, но ничего не сказал… Второй инцидент произошел всего через 20 дней, когда умирал уже он сам. За несколько дней до этого я приехал навестить его в Итальянский госпиталь. Он спал. Я не стал его будить, вышел из палаты и разговорился со священником в коридоре. Вскоре вышел другой священник. Отец Поццоли проснулся, узнал о моем визите и спросил, здесь ли я еще. Но я попросил передать, что уже ушел. Не знаю, почему так поступил, – была ли то робость, растерянность, или боль от недавней смерти отца, наложившаяся на новое горе, или что-то еще. Но одно знаю точно: я много раз испытывал глубокую печаль и стыд за ту ложь. Как бы я хотел «переиграть» ту сцену…

И все же этот человек остается для меня ориентиром каждый день, я всегда вспоминаю о нем, в том числе и в молитве.

Вместе с бабушкой Розой отец Поццоли оставил мне еще один великий дар, за который я глубоко благодарен: почитание Девы Марии. Много раз в его церкви в районе Альмагро я молился перед иконой Марии Помощницы, привезенной в Буэнос-Айрес из Турина и благословленной самим доном Боско. В хоре этой церкви в детстве пел великий певец и композитор Карлос Гардель, она была также приходом блаженного Зеферина Намункуры – представителя народа мапуче из Патагонии.

Я на собственном опыте убедился, что материнский взгляд Девы Марии может озарить тьму и возродить надежду. Этот взгляд умеет вселять доверие и дарить нежность – еще одно слово, которое сегодня многие предпочли бы вычеркнуть из словаря, хотя оно обладает мощной движущей силой. Взгляд Девы Марии помогает укорениться в истории и Церкви, по-настоящему заботиться о себе и друг о друге. Близорук мир, который смотрит в будущее без этого материнского взгляда: он может создавать прибыли, но не для всех, а только для немногих, потому что перестает видеть в людях детей. В таком случае мы будем жить в одном доме, но не как братья и сестры. Возможно, у нас и будет настоящее, зачастую злое и отравленное, но без будущего. Мы будем считать себя свободными, оставаясь рабами.

Однажды, когда мое детство давным-давно осталось позади, я встретил на конференции в Бельгии супругов, которые преподавали катехизис, были профессорами в университете, имели прекрасную семью и очень хорошо говорили об Иисусе Христе. В какой-то момент я спросил: «А как же почитание Богородицы?» «О, мы уже переросли этот этап, – сказали они. – Мы так хорошо знаем Иисуса, что Богородица нам не нужна». И в моей голове и сердце возникла мысль: несчастные сироты! Бабушка и отец Энрико научили меня своим примером, что Богородица не дополнительный аксессуар, не элемент духовного этикета, а насущная потребность христианской жизни. Ведь семья держится именно на этом материнском взгляде.

Вскоре после моего рождения родители переехали: сначала в маленькую квартирку в доме 542, а через год окончательно осели в доме 531 по улице Мембрильяр, прямо за лавкой дедушки с бабушкой, все в том же Флоресе. Это оживленный район, получивший свое название от базилики Сан-Хосе-де-Флорес, посвященной святому Иосифу, к которому отец Энрико также питал особую любовь. Рядом расположены здания в стиле модерн, дома из красного кирпича и маленькая площадь Эрминии Бруманы, где дети гоняли мяч. Дедушке с бабушкой и папе эта теплая, семейная атмосфера напоминала пьемонтские деревни. Мы стали единой большой семьей, а бабушка, которая все чаще брала меня к себе, чтобы помочь маме, превратилась в центр моего детства и один из краеугольных камней всей моей жизни.