Когда закончилась «бессмысленная бойня», мирный договор разделил ее участников на победителей и побежденных. Но «у побежденных простой народ голодал. Простой народ голодал и у победителей»[25], как напишет потом в своем стихотворении Бертольт Брехт. Ведь в войнах всегда так.

В Турине, городе, который будет среди побежденных, а пока превратился в огромный арсенал, положение стало критическим с самого начала и не улучшилось потом. Еще до вступления Италии в войну столицу региона наводнили беженцы из Центральной Европы, где уже бушевал конфликт. К ним добавились переселенцы из так называемых неосвобожденных земель[26]. Десятки тысяч людей размещали даже в школах, превращенных в убежища. Город стремительно терял молодых и крепких мужчин, женщины протестовали против нищенских зарплат и самой войны. Стоимость жизни выросла более чем вдвое, транспорт встал, хлеб выдавали по карточкам. То и дело вспыхивали бунты и восстания, которые армия подавляла кровопролитием и сотнями арестов. Улицы заполонили нищие, в пунктах помощи выстраивались бесконечные очереди за миской супа, множество детей, предоставленных самим себе, скиталось по улицам. Кризис безжалостно ударил по служащим, ремесленникам и мелким торговцам. И дедушка Джованни был одним из них.

В этом городе бабушка Роза и ее сын, без мужа и отца, ждали, когда же прекратится безумие войны.

Роза Вассалло, в замужестве Бергольо, несомненно, была отважной женщиной. Во время войны управление кафе легло на ее плечи. Однажды, перед самым закрытием, она заметила, как в подсобку крадется чья-то тень. Но Роза и не подумала убегать или прятаться. Вместо этого она схватила метлу, спустилась по лестнице, стала кричать и колотить изо всех сил, чтобы обратить вора в бегство. А ведь она была беременна. Когда дедушка ушел на фронт, бабушка ждала девочку – Бьянку. Последние месяцы беременности ей пришлось переносить в одиночестве, и 1 января 1917 г. она родила дома, с помощью повитухи, как тогда было принято у простых женщин. Но дедушке не суждено было увидеть дочь, потому что на следующий день девочка умерла. Это была очередная боль из многих, что выпали на долю бабушки Розы и ее мужа. После рождения Марио, их первенца, у бабушки было еще шесть беременностей и шесть родов: Джузеппина, Мария, Луиджи, Альберто, Бьянка и снова Бьянка. Ни один из этих детей не прожил больше нескольких часов после появления на свет.

Мой отец Марио так и остался их первым и единственным сыном. Он родился семимесячным, и именно это его спасло. Недуг бабушки, о котором тогда ничего не знали, проявлял свое губительное действие только с восьмого месяца беременности.

Мы с бабушкой Розой очень любили друг друга. Эта женщина стала для меня каждодневным примером простой святости – той святости воинствующей Церкви, о которой говорил святой Игнатий[27].

Дедушка Джованни и бабушка Роза с моим папой в юности

Бабушка много страдала, в том числе и душевно, но всегда мужественно шла вперед. Она принимала все события и обстоятельства, даже самые тяжелые, и находила силы, чтобы с терпением и упорством день за днем продолжать свой путь вместе с семьей. Именно от нее я впервые узнал о Христе, и это было прекрасно.

Эта женщина, которой удалось окончить лишь начальную школу, стала для меня великой наставницей. Именно она пробудила и укрепила во мне религиозное чувство.

Дедушке Джованни и бабушке Розе пришлось покинуть Турин. Вернуться в Портакомаро было невозможно, потому что там их ожидала издольщина, а это не гарантировало стабильного заработка, но главное – маленькому Марио пришлось бы бросить учебу. В этом вопросе бабушка оставалась непреклонней: ради образования моего отца они готовы были на любые жертвы.

До возвращения дедушки с войны оставалось две недели, когда бабушка с папой переехали в Асти – небольшой городок среди холмов и виноградников, недалеко от любимой рикко-Марморито, где было больше работы, чем в столице Пьемонта. Там тиски послевоенного кризиса сжимали не так беспощадно, а винодельческая отрасль даже переживала некоторый подъем. Воссоединившись с семьей, дедушка Джованни снова стал работать в кафе, а затем и сторожем в клинике. Бабушка продолжала шить на дому. Через несколько лет они открыли собственную бакалейную лавку.

Еще в Турине, совсем юной, бабушка Роза участвовала не только в приходских церковных мероприятиях, но и в многочисленных социальных и благотворительных проектах, появившихся в этом крупном промышленном городе после энциклики Льва XIII Rerum Novarum[28] с целью улучшения ситуации, которая становилась все более критичной. Там она познакомилась с Пьером Джорджо Фрассати – ее ровесником, хотя из совершенно другой социальной среды. Полный энтузиазма и энергии, страстный альпинист, душа компании, он обладал внутренней духовной силой и вовлекал молодых людей в бесчисленные дела милосердия. Он постоянно бывал в убогих мансардах и трущобах, где царили болезни и голод. Юноша, который двигался «против течения», принес благословенную бурю в свой круг и собственную семью, ведь святость всегда революционна. Этот молодой человек, святой Пьер Джорджо, которого должны были канонизировать летом Юбилейного 2025 года[29], на насмешливый вопрос: «Ты что, святоша?» отвечал просто: «Нет, я всего лишь христианин». Этот искренний и жизнерадостный парень вместе с друзьями создал «Общество сомнительных типов», основанное на солидарности и молитве. Он говорил, что «печаль должна быть изгнана из душ католиков», что нужно жить, а не прозябать. Своим примером он и сегодня может показать всем, прежде всего молодым людям, что такое дар здорового беспокойства, без которого жизнь исполняется не кротости, а робости, посредственности и малодушия, становится бесцветной и пресной, лишенной истинной красоты…

Больше возможностей проявить себя как женщина, гражданка и христианка бабушка получила в «Католическом действии»[30] в Асти. Ей пришлось жить со шрамами личных ран в стране, которая с трудом выбиралась из пропасти войны и вызванных ею социальных катаклизмов. В тот период бабушка познакомилась с Просперой Джанассо – активисткой католического движения, преподавательницей французского, которая обучала ее языку в свободное время. Бабушка компенсировала недостаток школьного образования чтением, социальной и религиозной активностью и огромным желанием учиться и действовать.

Вскоре бабушка Роза уже выступала с лекциями и проводила встречи по всей провинции, чаще всего с девушками и женщинами. Она говорила о вещах, которые, судя по всему, очень не нравились утвердившемуся к тому времени фашистскому правительству. Это было время Марша на Рим, и чернорубашечники действовали особенно агрессивно[31]. Однажды они закрыли зал, гдеолжна была выступать бабушка. Тогда она вытащила стол на середину улицы перед церковью Сан-Секондо, забралась на него и так провела митинг. Не раз ей угрожали, что заставят выпить касторовое масло. Ее принципы и вера не позволяли относиться к фашистскому режиму без подозрений и отвращения: авторитаризм, жестокие методы сквадристов, тоталитаризм, культ насилия и войны, а затем преследования и депортации – все это представлялось ей отрицанием духа Евангелия и братства. Семья Вассалло с самого начала невзлюбила этот режим. «Никакой он [Муссолини] не Бенито, – говорил бабушкин брат Нандо друзьям. – Его надо было назвать Малито[32]… Он сеет зло».

Мой отец Марио тем временем проявлял хорошие способности к учебе. Благодаря отличным оценкам он получил право на снижение платы за обучение как член малоимущей семьи. После окончания школы поступил в Технический институт, где заслужил стипендию и в октябре 1926 г. получил диплом бухгалтера. Наконец все они добились успеха: и мой будущий отец, и дедушка Джованни, и бабушка Роза, которые выросли только на хлебе и любви и больше ни на чем. Как в той замечательной комедии розового неореализма, где в деревню прибывает новый командир карабинеров и спрашивает крестьянина: «Что ешь?» – «Хлеб». – «А с чем?» – «С фантазией!»[33]

Семья светилась от радости и гордости: диплом бухгалтера вознаградил их за все усилия и жертвы.

Прошло всего несколько дней, и фашистский режим затянул удавку на горле итальянского общества: ввели тюремное заключение и ссылки для оппозиционеров и отказников от военной службы по убеждениям, а также смертную казнь за длинный перечень преступлений; закрыли множество газет, разгромили и сожгли дома и офисы благотворительных организаций; распустили все оппозиционные партии и большинство объединений. В маленьком Асти разрушили здание Палаты труда, а в окрестных городках некоторых антифашистов попросту убили.

Обстановка становилась все тяжелее, но католические организации пока держались.

Марио, мой папа, унаследовавший от матери стремление трудиться ради хоть какой-то справедливости на земле, как и многие его сверстники, участвовал в деятельности прихода, католических движений и благотворительных организаций, таких как Общество святого Винсента. Молодые люди занимались спортом, играли в любительском приходском театре, навещали бедняков и больных в госпитале. Как и бабушка, Марио начал проводить встречи и выступать с лекциями. Первая, еще до того, как он окончил институт, по иронии судьбы была посвящена теме «Папство». И, судя по всему, имела такой успех, что через пару лет его попросили выступить с ней снова.

Между тем Марио нашел работу временного служащего в отделении Банка Италии в Асти. Документы свидетельствуют о том, что он был отличным работником и получал жалованье в 300 лир в месяц. По нынешним меркам, с поправкой на инфляцию, это составляет меньше 400 евро – далеко не «справедливая оплата труда». Это многое объясняет: тогда, как и сейчас, даже наличие работы зачастую не гарантировало независимость, автономию и избавление от бедности. Становится понятно, почему столько образованных и талантливых молодых людей – как в прошлом, так и в настоящем – вынуждены мигрировать в поисках более достойных условий, чтобы просто иметь возможность прокормить себя, создать семью, растить детей…

Потом наступила весна 1931 г. Правительство специальным декретом вслед за скаутскими организациями закрыло все католические молодежные клубы и университетские федерации. Многие отделения «Католического действия» разгромили, некоторых активистов избили. На стенах спортивного клуба «Фулгор» в Асти, членом которого был мой папа, появились угрожающие надписи против католиков и священников. Даже всемирно известного дирижера Артуро Тосканини избили за отказ исполнить фашистский гимн Giovinezza («Юность») перед началом концерта. Его взяли под надзор политической полиции, и он больше не дирижировал в Италии вплоть до установления республики.

Но когда все это происходило, дедушка с бабушкой и папа уже плыли на «Юлии Цезаре» в Буэнос-Айрес. Я не помню, чтобы мой отец когда-нибудь, хотя бы раз, говорил по-итальянски. С родителями он разговаривал на пьемонтском диалекте, которым пользовались дедушка с бабушкой, но с нами, детьми, – только на испанском, и владел им превосходно. Когда я пытался заговорить с ним по-итальянски, он раздражался. Помню, как-то я писал письмо профессору Проспере Джанассо и спросил отца, как правильно построить одну фразу. Он разозлился и резко оборвал меня: «Как написал, так и правильно». Не знаю, с чем связано это вытеснение – с болью или чем-то еще, – но так оно и было.

Они навсегда покинули Италию, но не «Католическое действие». Даже из Аргентины они продолжали регулярно отправлять членские анкеты. В честь профессора Джанассо и подруги, с которой они столько пережили, бабушка Роза почти всегда заполняла их по-французски.

После их отъезда в Европе и Италии произошло множество трагических событий.

С принятием позорных расовых законов[34] Италия была официально признана расистским государством. За несколько недель до их принятия Папа Пий XI, выступая перед сотрудниками бельгийского католического радио, заявил: «Антисемитизм недопустим. Духовно все мы семиты». А после обнародования законов на частной аудиенции у иезуита Пьетро Вентури взорвался: «Мне стыдно… стыдно быть итальянцем! И вы, отец, так и передайте Муссолини! Мне стыдно не как Папе, а как итальянцу!» В одном из выступлений он назвал происходящее настоящим отступничеством, подчеркнув, что «чрезмерный национализм препятствует спасению душ, воздвигает барьеры между народами, противоречит не только закону Божьему, но и самой вере, самому Символу веры». В другой раз он отметил, что человеческий род – «это единая и всеобщая раса людей. Нет места для особых рас… Человеческое достоинство в том, чтобы составлять одну большую семью – род человеческий, человеческую расу. Такова идея Церкви». Архиепископ Милана кардинал Альфредо Шустер трижды назвал эти законы «ересью».

И все же, несмотря на примеры мужества, подлинного братства и даже героизма, сопротивление многих христиан преследованиям евреев, а также цыган и других народов, сотен тысяч людей с ограниченными возможностями и представителей меньшинств, «не было таким, какого человечество вправе было ожидать от учеников Христа», как позже сказал святой Иоанн Павел II, прося прощения. В 2014 г. я тоже попросил прощения за расовые законы, направленные против наших братьев-евангелистов и пятидесятников, будто они были безумцами, которые «портят расу». Среди преследователей и доносчиков на этих христиан были католики, крещеные люди. Поддавшись искушению дьявола, они не понимали, что многообразие в Духе, которое становится гармонией в единстве, есть истинное богатство. И в 2019 г., встречаясь с цыганской диаспорой в Блаже, я ощутил в сердце тяжесть дискриминации, сегрегации и жестокого обращения, которым подвергались эти люди. История свидетельствует, что христиане, в том числе католики, причастны к этому злу. Поэтому я просил прощения от имени Церкви – у Господа и у этих людей – за то, что, подвергая их дискриминации и жестокому обращению, мы смотрели на них взглядом Каина, а не Авеля и не сумели признать, оценить и защитить их самобытность. Каину нет дела до брата. Именно из безразличия и равнодушия прорастают предрассудки и разгорается злоба. Как часто мы судим опрометчиво, раним словами, сеем ненависть своим поведением и создаем пропасть между людьми. Но когда кого-то оставляют позади, вся человеческая семья перестает двигаться вперед. Мы не вполне христиане и даже не вполне люди, если из-за предвзятых суждений и предрассудков не способны разглядеть человека за его поступками.

Давайте и сегодня попросим прощения за то время и будем помнить о нем всякий раз, когда увидим, как этот обманчивый ветер зла поднимается снова.

Мы живем в эпоху, когда вновь оживают и распространяются чувства, которые многим казались изжитыми: подозрительность, страх, презрение и даже ненависть к людям или группам, которых считают чужими из-за их этнической, национальной или религиозной принадлежности. Эти опасные, разрушительные чувства порождают нетерпимость, дискриминацию, насилие и отрицание человеческого достоинства и основных прав. Тревожит и то, что политики поддаются искушению использовать страхи и реальные трудности людей как основу для пустых обещаний ради победы на выборах. Меня также печалит, что даже католические общины Европы не свободны от таких тенденций, которые пытаются оправдать туманным «моральным долгом» сохранения исконной культурной и религиозной идентичности. Но давайте вспомним слова евангелиста Иоанна: «Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец. Ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит» (1Ин. 4:20). Если мы не способны любить Бога в окружающем мире – во всех наших братьях, а не только в тех, кто нам нравится, кажется полезным или похожим на нас, – значит, мы просто не любим Бога. Мы лжецы. Мы как карнавальные хрустящие сладости кьяккере. На пьемонтском диалекте, языке воспоминаний бабушки Розы, эти хрупкие воздушные сладости называют bugie (ложь), потому что они пустые внутри. Таков и дух мира – пустой и обманчивый, ибо он порождение отца лжи – дьявола. Это дух разделения и ненависти, которому нельзя поддаваться, нельзя позволить ему завладеть собой, потому что он убивает душу.

В детстве бабушка Роза заставила меня выучить наизусть начало романа Алессандро Мандзони «Обрученные» – бессмертного шедевра итальянской литературы: «Тот рукав озера Комо, который тянется к югу между двумя непрерывными цепями гор…»[35] Это был великий дар. Я перечитывал роман четыре раза и до сих пор держу его рядом с письменным столом, чтобы возвращаться к нему время от времени. Он дал мне очень многое. В одном эпизоде монах-капуцин фра Кристофоро – человек, который жил, тяжко грешил, страдал, а потом обратился к Богу и, будучи францисканцем, постиг науку конкретности, представляющую истинную мудрость, близкую к народу, – говорит молодому герою: «Ты можешь возненавидеть и тем погубить себя. Этим чувством ты можешь оттолкнуть от себя всякое благословение. Ибо, как бы ни обернулись твои дела, какая бы ни выпала тебе удача, знай – все послужит тебе в наказание…» Как это верно. Ненависть убивает душу.

Вот почему необходимо решительно противостоять любым проявлениям замкнутости, ксенофобии, эгоцентризма и, что еще хуже, ненависти. Я писал об этом в послании молодежи всего мира после посвященного ей Синода[36]. Ненависть, раскол и месть лишь отравляют надежду и отнимают у нас то, что мы любим и, возможно, хотели бы защитить.

А тем, кто, как и я, уже немолод и успел прочесть множество страниц в книге истории и жизни, скажу: разве все это не напоминает вам кое-что? То, чего следует остерегаться, чтобы не допустить худшего? То, от чего рано или поздно всем придется бежать?