Эмиграция и война – две стороны одной медали. Говорят, война – величайшая фабрика мигрантов. И это верно. Так или иначе, изменения климата и нищета – во многом горькие плоды необъявленной войны, которую человек ведет против справедливого распределения ресурсов, природы и собственной планеты.
Мир с каждым днем становится все более элитарным и жестоким по отношению к аутсайдерам, изгоям, выброшенным за борт. Развивающиеся страны продолжают терять лучшие природные и человеческие ресурсы в угоду горстке привилегированных рынков.
Подлинное развитие всегда инклюзивно, плодотворно, направлено в будущее, к грядущим поколениям. Ложное же, эксклюзивное развитие всегда и везде делает богатых еще богаче, а бедных – еще беднее. Бедным не прощают ничего, даже самой их бедности. Им не позволено быть слабыми или падать духом, их считают либо угрозой, либо ни на что не способными. Им не дано увидеть свет в конце туннеля нищеты и страданий. Дошло до того, что стали разрабатывать и внедрять враждебную архитектуру[12], лишь бы избавиться от их присутствия, убрать с глаз долой даже с улиц.
Можно возводить стены и блокировать проходы, тешить себя иллюзией безопасности за счет тех, кто остался снаружи. Но это не будет продолжаться вечно. «День Господень», о котором говорили пророки (Ам. 5:18; Ис. 2–5; Иоил. 1–3), сокрушит барьеры между странами и заменит высокомерие элит солидарностью многих. Маргинализация миллионов людей не может длиться бесконечно. Их крик становится все громче и разносится по всей земле. Как писал дон Примо Маццолари, известный итальянский священник, пророческий, светлый и неудобный голос неклерикального духовенства, «Бедняк – это постоянный протест против нашей несправедливости; бедняк – пороховая бочка. Поднеси к ней огонь, и мир взлетит на воздух».
Невозможно игнорировать настойчивый призыв, с которым Слово Божье обращается к нам через бедных. Куда ни посмотри, компас Священного Писания указывает на тех, у кого нет самого необходимого: угнетенных, сирот, вдов, чужестранцев, мигрантов. Иисус не побоялся отождествить Себя с этим бесчисленным множеством людей: «…так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40). Не приближенным, не единомышленникам, а меньшим, голодным, жаждущим, нагим. Уклониться от этого отождествления – значит выхолостить откровение, исказить Евангелие, превратить его в фольклор и спектакль вместо живого присутствия. Для христиан нет «первых», кроме «последних, которые будут первыми»[13]. Эти «последние» каждый день взывают к Господу, моля избавить их от бед. «Последние» – те, кто оказались на экзистенциальных окраинах наших городов, обманутые и брошенные умирать в пустыне, те, кого пытают, насилуют и унижают в лагерях, отважились бросить вызов волнам безжалостного моря.
Сегодня войны идут в одних регионах мира, но оружие для них производят в других – там, где отвергают и гонят прочь беженцев, порожденных этими конфликтами, в которых используется то самое оружие.
Что такое война, я узнал от дедушки Джованни еще в детстве. Из его уст я впервые услышал эти горькие истории. Он участвовал в битве при Пьяве[14]. В июне 1904 г., когда ему было 20 лет, его признали негодным к военной службе из-за синдрома торакальной недостаточности. Он был ростом 166 см, с темными волнистыми волосами и карими глазами. Дедушку освободили от трехлетней службы, и он вернулся домой, в родной Портакомаро. А через два года, в начале 1906-го, уехал в Турин, где сначала был разнорабочим в лавке тканей у дяди Карло, одного из первых, кто перебрался в столицу региона, а потом устроился в кафе ликеристом. Обычная история, неразрывно связанная с судьбами многих молодых людей той эпохи: появление первых промышленных центров, бегство из деревни в город в поисках свободы и лучшей доли, стремление вырваться из тисков нужды и лишений.
Но у каждого эмигранта в душе есть заветное место. Для Бергольо таким местом всегда оставалась деревня в Портакомаро с крутыми склонами и орешниками. Вот почему в феврале 2001 г., за несколько часов до того, как Иоанн Павел II возвел меня в сан кардинала Буэнос-Айреса, я в последний раз поднялся по дороге к Брикко-Марморито. Смотрел на холмы, виноградники, старый дом. Погрузил руки в землю и набрал полную пригоршню. Здесь родился мой дед, здесь умер его отец Франческо, здесь наши корни…
Я вернулся в Портакомаро, уже будучи Папой, на 90-летие кузины Карлы, в ее дом. Вместе с ней и кузеном Элио мы ели аньолотти[15] и пили гриньолино – местное вино. Время от времени я звоню им, и мы говорим на пьемонтском диалекте – это первый язык, который я выучил. Бывает, что Элио в это время играет в бочче[16] в клубе, и тогда я перекидываюсь парой слов со всеми присутствующими. Для них я по-прежнему Джорджо[17].
В Турине Джованни встретил Розу, мою бабушку. Роза Маргарита Вассалло была его ровесницей и тоже приехала из деревни. Родилась она у подножия святилища Тодокко, в местечке ьяна-Криксия, что в провинции Савона, на границе Лигурии и Пьемонта, а в Турин попала ребенком. Семья была большая, и бабушку, восьмую из девяти детей, отдали на воспитание тете по матери, тоже Розе, которая вместе с мужем Джузеппе, сапожником, работала консьержкой в одном из палаццо в центре города. Родителям девочки, моим прадедушке Пьетро и прабабушке Анджеле, это решение далось нелегко. Они долго думали, советовались с приходским священником и учительницей и в конце концов решили, что эта живая, любознательная, смышленая девочка, которая, несмотря на трудности, так тянулась к знаниям, должна получить хотя бы начальное образование и шанс на лучшую жизнь. В восемь лет Роза покинула родные края и, преодолев более 140 км, оказалась в огромном городе, где улицы и площади казались бескрайними, дома теснились друг к другу, а уличные фонари будто никогда не гасли благодаря чуду под названием «электричество», которое пришло из Парижа и двигало трамваи без помощи лошадей. У дяди с тетей своих детей не было, обоим перевалило за 50, и они приняли девочку с радостью, как родную дочь. Бабушка навсегда сохранила нежную привязанность к тете Розе, да и к родителям с братьями и сестрами, конечно. Даже оказавшись на другом краю света, она продолжала поддерживать связь со всеми: письма, новости, фотографии сплетались в единую нить.
Когда дед увидел ее в Турине в начале XX в., она была хрупкой, но смелой девушкой с каштановыми волосами и большими глазами и работала швеей. Молодые люди полюбили друг друга и 20 августа 1907 г. обвенчались в церкви Санта-Тереза. Они поселились в двух шагах от храма, и, когда год спустя, 2 апреля 1908 г., родился их первенец Марио Джузеппе Франческо, мой отец, его крестили там же.
Я непременно хотел помолиться в этой маленькой жемчужине барокко, столь важной для моих дедушки с бабушкой и отца, когда в июне 2015 г. приехал в Турин с пастырским визитом на представление Туринской плащаницы. Прикоснуться губами к той купели было все равно что вернуться домой.
Теперь у деда Джованни были жена и маленький сын. Вместе с бабушкой они уже мужественно пережили немало горя. Но ничто не могло спасти Джованни от мировой войны, разразившейся в следующем десятилетии. Ненасытный зверь войны требовал больше новой плоти: призывали всех резервистов. Дедушке было уже 30.
Эшелон из Турина
Не остановится в Милане.
Он мчится прямиком на Пьяве,
На кладбище юности.
Деду присвоили личный номер 15 543. В заключении призывной комиссии было сказано: молодой человек с круглым подбородком (точь-в-точь как у меня) и заостренным носом, профессия – владелец кафе. Синдром торакальной недостаточности никуда не делся, но теперь это не сочли препятствием. В начале июля 1916 г. деда определили в 78-й пехотный полк, расквартированный в Казале-Монферрато, а в ноябре отправили на передовую – на Пьяве и Изонцо, к итало-словенской границе севернее Гориции, в район горного хребта Саботино. Немногим ранее на этом хребте дон Маццолари потерял единственного брата, воевавшего в составе 28-го артиллерийского полка.
Дед провел в окопах долгие месяцы, в круговерти все более яростных боев.
Я многому научился из его рассказов. Даже язвительным песенкам про армейских шишек и короля с королевой.
Генерал Кадорна пишет королеве:
«Хочешь Триест увидеть, пришлю тебе открытку».
Бом-бом-бом – грохочут пушки.
Генерал Кадорна лопает бифштексы,
Бедному солдату – каштаны и орешки.
Генерал Кадорна ест, пьет да дрыхнет,
А солдат на фронте сгинет и не охнет.
Генерал Кадорна был когда-то кучер,
А осликом в упряжке – Виктор Эммануил.
Бом-бом-бом – грохочут пушки.
Один капрал в увольнении, молодой каменщик из бергамских долин, спел пару таких куплетов и получил шесть лет военной тюрьмы за пораженчество и неповиновение…
Дед рассказывал мне об ужасе, боли, страхе, отупляющей абсурдности бессмысленной войны. Но также о случаях братания между вражескими войсками, ведь пехота с обеих сторон состояла из крестьян, рабочих, простых тружеников. Перекидывались шутками с помощью жестов, мимики, коверкая чужой язык. Делились табаком, куском хлеба, какой-нибудь мелочью – словом, чем могли; устраивали короткие передышки, чтобы хоть немного облегчить страдания и изоляцию окопной жизни. Разумеется, все это делалось тайком, в строжайшем секрете: командование могло отреагировать на такие проявления человечности крайней жестокостью, вплоть до расстрелов. Случалось даже, что артиллерия била по своим же позициям, чтобы пресечь контакты между солдатами, которые месяц за месяцем, год за годом все яснее понимали: враги вблизи, глаза в глаза, совсем не похожи на тех уродливых монстров, что рисовала военная пропаганда. Это такие же бедолаги с тем же затравленным, испуганным взглядом, которые сидят и мучаются в той же грязи. «С тем же настроением, только форма другого цвета»[18], – как поется в песне одного итальянского барда.
Что остается после войны? Прежде всего – ее жуткие итоги. Только в дедовом 78-м полку насчитали 882 убитых, 1573 пропавших без вести и 3846 раненых. Все это его однополчане, товарищи, друзья.
«Командование будто с ума сошло, – писал в мемуарах один пьемонтский пехотинец, лейтенант, отправленный на Изонцо с 68-м полком. – Вперед! Невозможно? Что с того? Все равно вперед! Сущее безумие. Те, кто строчил приказы, отдавали их издалека; должно быть, наступающая пехота через бинокль смотрелась эффектно. Генералы не были с нами, они видели колючую проволоку только в углах своих кабинетов».
«Боеприпасы, которые никогда не кончаются, – это люди», – с циничной жестокостью заметил начальник Генштаба генерал Кадорна. А другой высокопоставленный офицер докладывал правительству: «На Изонцо люди гибнут потоками».
Жертвы войны исчислялись миллионами. Половина из мобилизованных погибла, получила тяжелые ранения или пропала без вести. По самым скромным подсчетам, военных и мирных жителей полегло не меньше 15 млн. Но эту цифру можно смело умножить на четыре, если учесть последствия испанки – эпидемии, которая сплелась с войной в смертельном танце, как часто случается и в сегодняшних конфликтах.
В итоге это и впрямь была чудовищная «бессмысленная бойня», как писал Папа Бенедикт XV в своем проникновенном послании главам воюющих государств[19]. Он назвал войну самоубийством континента.
Мой дедушка уцелел. Его перевели в 9-й берсальерский полк в Асти, и он покинул поля сражений. В декабре 1918-го его отправили в бессрочный отпуск, а затем демобилизовали со свидетельством о «хорошем поведении» и 200 лирами выходного пособия. Примерно 300 евро по современным меркам – награда за то, что остался жив. Прошло три года, прежде чем он смог воссоединиться с семьей. «Долго жила душа моя с ненавидящими мир» (Пс. 119:6). Как многие деды Италии и Европы, он вернулся к жизни дважды: сначала как уцелевший солдат, а потом как свидетель для детей и внуков.
Что еще оставляет после себя война? Несправедливость, которая громоздится на несправедливости. В памяти всплывают слова дона Лоренцо Милани, священника, учителя, великого просветителя-бунтаря, написанные вместе с его учениками в 1965 г.: «Мы взяли учебники и перелистали сто лет итальянской истории в поисках “справедливой войны”. Не наша вина, что не нашли. <…> Когда мы учились в школе, наши учителя, прости их Господь, подло обманывали нас. Некоторые бедняги искренне верили в то, что говорили: лгали нам, потому что сами были обмануты. Другие знали, что лгут, но боялись. Большинство же просто были легкомысленны. Если их слушать, все войны велись “за Родину”. Учителя забывали указать нам на очевидное: войска идут в бой по приказу правящего класса. <…> Я обязан предупредить моих мальчиков, что их несчастные отцы страдали и заставляли страдать других на войне, защищая интересы ограниченного круга лиц (к которому даже не принадлежали!), а не собственной Родины. <…> Меня обвиняют в неуважении к павшим. Неправда. Я чту память этих несчастных жертв. Именно поэтому считал бы оскорблением восхвалять тех, кто послал их на смерть, а сам остался в безопасности. <…> К тому же почтение к мертвым не должно заставить меня забыть о моих живых детях. Я не хочу, чтобы их постигла та же трагическая участь. Если однажды они смогут пожертвовать жизнью, я буду гордиться, но пусть это будет во имя Бога и угнетенных, а не ради господина Савойи или Круппа».
Что в итоге оставляет война? Как правило – семена нового конфликта, нового насилия, новых заблуждений и ужасов. Многие историки отмечают, что нацистский режим и ультранационализм в разных частях Европы во многом являются порождением предыдущей войны. И сегодня гонка вооружений, борьба за сферы влияния, агрессивная и силовая политика никогда не приводят к стабильности. Никогда. Разумных войн не существует: война не приносит ничего, кроме страданий, оружие – ничего, кроме смерти. Война глупа. Народ почти всегда это понимает, ведь он не глуп. Альберт Эйнштейн писал: «Мое мнение о человеческой расе достаточно высоко, чтобы поверить, что этот мерзкий призрак давно бы исчез, если бы здравый смысл народов не подавлялся систематически оголтелой пропагандой»[20].
У моего деда Джованни Анджело Бергольо, родившегося в 1884 г. в деревушке Брикко-Марморито в Портакомаро, сына Франческо Джузеппе и Марии Бруньяно, войны – и та, через которую он прошел, и та, что уже надвигалась, – оставили стойкий антимонархический настрой на всю жизнь.
«Это несправедливо! – говорил он. – Несправедливо, что народ должен кормить эту шайку бездельников-дармоедов, да еще и расплачиваться собственной шкурой за их привилегии и грехи! Пусть идут работать!» Помню его ликование, когда в июне 1946 г. пришла весть о поражении монархистов на референдуме, в результате которого в Италии установилась республика, – тогда впервые голосовали и женщины. Только на принцессу Мафальду, которую ветераны и эмигранты саркастически называли Мальфэ[21], антисавойский пыл деда не распространялся: она довольно натерпелась, заплатила за всех, говорил он.
После отъезда дедушки на другой край света его мать, моя прабабушка Мария, дважды проделывала долгий путь из Италии, чтобы навестить его и братьев. Она была очень добрым человеком. Там, в Аргентине, она и умерла во второй свой визит, в начале 1930-х гг. Прабабушка родилась в 1862 г. в Сан-Мартино-Альфьери, в нескольких километрах от Асти, а скончалась в аргентинской провинции Санта-Фе, где сыновья асфальтировали участок национальной автомагистрали Ruta. Там ее и похоронили.
Долгие годы я чувствовал, что мне чего-то не хватает, ведь почитание усопших в нашей семье всегда было священным долгом. Через пять лет после похорон полагалось эксгумировать останки и перекладывать в гроб поменьше, и я помню, с какой любовью и благоговением мама исполняла этот скорбный долг, даже протирала кости спиртом. Словом, мне недоставало прабабушки. Наконец лет 20 назад мне удалось разыскать ее могилу и перенести останки в семейный склеп к детям и другим родственникам. Теперь она покоится с семьей своего сына Эудженио на английском кладбище Хосе-Паса. А ее сын Джованни, мой дед, похоронен на кладбище Хардин-де-Пас. Он умер 30 октября 1964 г. в возрасте 80 лет в итальянском госпитале от рака. Я тогда преподавал в анта-Фе.
Если о Первой мировой войне я слышал от деда, то о Второй узнал в Буэнос-Айресе из рассказов множества эмигрантов, которые приехали туда, спасаясь от новой бойни. Их было так много… Миллионы. Итальянцы, немцы, поляки… Многие поляки устроились на ту самую фабрику, где потом работал мой отец. Слушая этих мужчин и женщин, мы, подростки, начали понимать, что произошло. Мы узнали о бомбежках, преследованиях, депортациях и концлагерях. Мы осознали, чем была та новая страшная война. Вот почему я считаю крайне важным, чтобы молодежь понимала, каковы последствия двух мировых войн прошлого века: эта память – болезненное, но бесценное сокровище для формирования сознания.
Это сокровище даже способствовало развитию итальянского и европейского искусства. Родители водили нас на все фильмы великих мастеров неореализма: Росселлини, Де Сика, Висконти. Тогда показывали сразу три картины: главную и две второстепенных. Мы брали из дома бутерброды и проводили в кинотеатре целый день. Я убежден, что неореализм и итальянское послевоенное кино – это великая школа гуманизма. Фильм «Дети смотрят на нас» (I bambini ci guardano), которым Де Сика предвосхитил ту эпоху, стоило бы показывать всем, кто собирается вступить в брак. Я часто упоминаю о нем, когда венчаю молодоженов. А некоторые сцены из фильма «Рим – открытый город» Роберто Росселлини врезались в память навсегда: Анна Маньяни и Альдо Фабрици стали нашими учителями борьбы, надежды, мудрости. Маньяни любила говорить гримеру на съемках: «Оставь все морщины, ни одной не убирай. Я всю жизнь их зарабатывала». Наннарелла[22] – мудрая женщина. А еще был Феллини. Мой юношеский Феллини – тот, что до «Сладкой жизни». Я его обожал. А в «Дороге», которую я увидел в 18 лет, даже узнаю себя.
В ключевой сцене молодой акробат и балагур Матто – пожалуй, самый францисканский персонаж Феллини – говорит чудаковатой трубачке Джельсомине в исполнении Джульетты Мазины:
– Можешь мне поверить: все, что существует на свете, для чего-нибудь нужно. Ну, например, хотя бы вот этот камень…
– Какой?
– Безразлично… Хотя бы вот этот… Так вот, даже этот камешек для чего-то нужен.
– А для чего?
– Для чего? Откуда я знаю, для чего? Если б я все на свете знал, я был бы Господом Богом. Только Он один знает, когда ты родишься, когда умрешь. Нет, я не знаю, для чего нужен этот камень. Но для чего-то он нужен. Потому что если он не нужен, ничто на свете не нужно. И звезды нужны. Я в этом уверен. И даже ты… даже ты для чего-то нужна, ты, смешная морковка.
В этой сцене незримо присутствует святой Франциск. И есть камень. Все мы – камешки на этой земле. Каждый человек – «камень, который сделался главою угла», хоть его «отвергли строители» (Мф. 21:42). Тот самый камень, что придает смысл всему, даже непостижимому для нас. В этом заключается один из принципов игнатианской духовности: искать и находить Бога во всем[23].
Я прекрасно знаю, что в свое время эти фильмы, особенно «Сладкую жизнь», жестко критиковали в определенных кругах, включая церковные. У каждой эпохи свое ханжество, которое, возможно, смущается при виде раскованной девушки, купающейся в фонтане Треви. Но в этом фильме есть суть – незыблемая, как скала, проникающая в самую глубину, свойственная подлинному искусству.
Пьер Паоло Пазолини говорил, что фильм «Сладкая жизнь» исследует «взаимосвязь греха и невинности», а потому является высочайшим, абсолютным творением современного католицизма. Отец-иезуит Назарено Таддеи видел в нем «великую христианскую духовность». А другой иезуит, отец Вирджилио Фантуцци, друг Феллини, писал, что «каждое произведение этого режиссера пронизано таинственным дыханием скрытого Бога».
Все трое были по-своему правы. Эти фильмы – настоящие сокровища, из которых мы должны черпать вдохновение. Они – учителя нашего времени.
Вместе с тем аргентинское кино тех лет (например, «Островитяне» Лукаса Демаре) было глубоко человечным. Оно стало неотъемлемой частью нашей семейной культуры, а также источником для размышлений и темой нравственных бесед с нами, подростками. Аргентинское кино тоже было превосходным, высочайшего уровня.
Важно, чтобы молодежь сохраняла память о прошлом, о своих корнях, передаваемую от дедов, отцов и матерей, чтобы не остаться без опоры и не повторять те же ошибки. Пусть знают, например, как зарождается и крепнет извращенный популизм, изоляционистский национализм: достаточно вспомнить федеральные выборы в Германии 1932–1933 гг. и Адольфа Гитлера – бывшего пехотинца, одержимого поражением в Первой мировой и «чистотой крови», обещавшего возрождение Германии после провала предыдущего правительства. Пусть молодые знают, как начинается популизм. И чем он заканчивается. Обещания, основанные на страхе, прежде всего на страхе перед чужим, иным, – типичный предвестник популизма, диктатуры и войн. Ведь для другого чужой – это ты сам.
Слова дедушки Джованни звучали в моих ушах и сердце, когда в сентябре 2014 г. я поднялся к мемориалу Редипулья в провинции Гориция – огромному кладбищу Великой войны[24], где покоятся останки более 100 000 итальянских солдат, 60 000 из которых остались безымянными: у них отняли все, даже имя, а у родных – возможность оплакать близких у могилы. Незадолго до этого я побывал в Фольяно, где похоронены 15 000 «вражеских» солдат пяти национальностей, из которых опознана лишь малая часть.
Я только что любовался щемящей красотой тех мест: мужчины и женщины работают, создают семьи, дети резвятся и играют, старики мечтают… И вот я иду среди тысяч и тысяч одинаковых могил молодых людей. Смотрю на надгробные плиты…
И когда я служил там мессу вместе с епископами и сотнями священников, приехавших из всех стран – участниц конфликта 1914–1918 гг., я смог произнести только одну фразу: «Война – это безумие!» Передо мной было ее наглядное, жестокое воплощение. Бог продолжает творить и призывает всех нас участвовать в Его деле, а война уничтожает все. Даже самое прекрасное из созданного Богом – человека. Она извращает братские узы. Война – это безумие, а ее ужасный план – разрушение и уничтожение. У входа на кладбище витает циничный девиз любой войны: «А мне какое дело?» Это похоже на ответ Каина Богу: «Разве я сторож брату моему?» (Быт. 4:9). Ответ, который не щадит никого: ни стариков, ни детей, ни матерей, ни отцов…
В тот день у военного мемориала Редипулья я плакал
В тот день в Редипулье я плакал. То же повторилось в Анцио в 2017 г., когда я почтил память павших во всех войнах на американском кладбище в Неттуно и прошел через бесконечные ряды белых крестов. Точно таких же крестов, которые два года спустя будут чтить в Нормандии в 75-ю годовщину высадки американских войск: тысячи солдат погибли в один день, сражаясь с нацистским варварством, а гражданских жертв было еще больше. Не забудем и 10 000 немецких солдат, которые воевали и погибли, повинуясь режиму, одержимому человеконенавистнической идеологией. У всех, кто покоится под этими плитами, были свои планы, мечты, таланты, которые могли расцвести и принести плоды, но человечество просто сказало им: «А мне какое дело?»
То же самое происходит и сегодня – из-за новых и старых интересов, безумных геополитических замыслов, алчности и жажды власти. И сегодня в сердцах тех, кто планирует террор, устраивает вооруженные конфликты, наживается на производстве оружия, запечатлена та же фраза: «А мне какое дело?» Фраза, которая оскверняет и эксплуатирует все подряд. Даже самое святое. Даже Бога. Бога войны не существует. Войны развязывает дьявол. Бог есть мир. Именно поэтому в «Документе о человеческом братстве во имя мира во всем мире и совместной жизни» (Декларация Абу-Даби), подписанном в Объединенных Арабских Эмиратах в феврале 2019 г. мной и великим имамом Аль-Азхара, шейхом Ахмедом аль-Тайебом, мы настоятельно призвали «прекратить использовать религии для разжигания ненависти, насилия, экстремизма и слепого фанатизма и употреблять имя Божие для оправдания убийств, изгнания, терроризма и угнетения». Мы обратились с этим призывом «во имя нашей общей веры в Бога, Который создал людей не для того, чтобы их убивали, мучили или унижали, и не для того, чтобы они враждовали между собой. Ведь Бог Всемогущий не нуждается в защитниках и не желает, чтобы Его именем запугивали людей». Призывать Бога в свидетели собственных грехов и преступлений – величайшее богохульство.
Мы должны сделать все возможное, чтобы положить конец гонке вооружений и тревожному распространению оружия – как частными лицами, так и государствами, как в зонах военных конфликтов, так и в мирных городах. Особенно это касается экономически развитых стран, где оружие используют ради сиюминутной популярности или ложного чувства безопасности. Пытаться побороть зло злом – значит неизбежно создавать худшее. Политические лидеры, придерживающиеся такой позиции, неспособные к диалогу и компромиссу, понимающие свою роль не как смиренное служение, способствующее созданию условий для мирного сосуществования, а как демонстрацию превосходства, не приведут свои народы к миру, справедливости и процветанию. Скорее всего, они толкнут их в пропасть, к гибели.
После катастрофы Второй мировой войны с самого начала моего понтификата стали вырисовываться очертания третьей, которая ведется «точечно», локально, с преступлениями, резней, разрушениями, с чудовищным уровнем жестокости, где первыми жертвами становятся мирные жители – старики, женщины и дети. Похоже, именно этим характеризуются современные войны. Если раньше тот, кто объявлял войну, всегда посылал умирать других вместо себя, если война велась «За короля!», а погибал на ней простолюдин, то именно Первая мировая, война наших дедов, стала своего рода водоразделом. С тех пор в каждом конфликте – от Ближнего Востока до Балкан, от Азии до Африки – подавляющее большинство жертв составляет гражданское население; в начале XXI в. эта цифра достигает 80%. Один военный корреспондент написал: «В современной войне так называемыми сопутствующими жертвами стали солдаты». Почти во всех конфликтах последних 30 лет выжить в военной форме легче, чем, скажем, в красной детской футболке. Истребляют прежде всего безоружных и беззащитных: каждый третий убитый – ребенок. Большинство жертв просто пытаются пережить безумие войны. Ни о каком героизме и риторике не может быть и речи – война есть трусость и позор в высшей степени. Позор, который каждый из нас должен ощущать как личный, ведь трагедия в том, что люди больше ничего не стыдятся.
Мой дедушка Джованни, как и многие отцы и деды, преподал нам через сокровище своих болезненных воспоминаний важный урок: война никогда не бывает далекой. Она всегда рядом. Более того, она внутри каждого из нас, потому что любая война начинается в сердце.
Человечество не может и не должно свыкнуться с мыслью, что мужчины, женщины и дети снова и снова безнаказанно тонут в Средиземном море. Не должно принимать идею, будто проблемы и трудности можно решить возведением стен – не только метафорических, но и настоящих – бетонных и кирпичных, порой даже с колючей проволокой и острыми, как ножи, лезвиями. Когда мне показали такие заграждения, я был потрясен до глубины души. Я не мог принять увиденное и, оставшись наедине с собой, не сдержал слез.
Только те, кто возводит мосты, смогут двигаться вперед, а те, кто строит заграждения, окажутся узниками в собственных стенах. И прежде всего в плен попадут их сердца. Но человеческое сердце – это также первый шаг на пути к миру. Кто-то может сказать: «…о, Господи Боже! Я не умею говорить, ибо я еще молод» (Иер. 1:6). Я не знаю, как строить мир, я не учился этому, я человек необразованный, не глава государства, я еще юноша или уже слишком стар… Да и мир слишком велик, слишком сложен и далек… Но не слишком далеки твой дом, твоя улица, место работы или школа, ведь травля и насилие – тоже семена агрессии и войны. Никогда не бывают слишком далеки твои братья и сестры. Сам Иисус говорит нам в Евангелии, какими мы должны быть: «славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25). Станем же малыми и будем служить другим, взращивая в себе великодушие, кротость и смирение – простые качества, о которых говорил святой Павел, обращаясь к ефесянам (Еф. 4:1–6). Они необходимы, чтобы строить мир и укреплять единство в человеческом обществе. Это наставление действенно всегда, и особенно сегодня.
Если мы хотим понять, как устроен мир, и обрести силу, чтобы его творить, давайте станем «малыми». Как ребенок, идущий рука об руку с дедом.