Наконец они отправились в путь.
Дедушке с бабушкой удалось продать свое скромное имущество в пьемонтской деревне, и они поехали в Генуэзский порт, чтобы сесть на корабль «Юлий Цезарь». У них были билеты третьего класса в одну сторону. Они долго ждали, пока закончится посадка пассажиров первого класса и очередь дойдет до третьего. Корабль вышел в открытое море, последние огни маяка – старой Лантерны – растворились за горизонтом, и они поняли, что больше никогда не увидят Италию. Придется начинать все заново на другом конце света.
Было 1 февраля 1929 г. Та зима выдалась одной из самых суровых в столетии: в Турине столбики термометров опускались до 15 градусов ниже нуля, в других регионах – до 25. Федерико Феллини в одном из своих фильмов назвал 1929-й годом великого снегопада[5]. Всю Европу, от Уральских гор до Средиземноморья, покрыл толстый слой снега, щедро запорошило даже купол собора Святого Петра.
После двух недель плавания с остановками в Вильфранш-сюр-Мер, Барселоне, Рио-де-Жанейро, Сантусе и Монтевидео лайнер наконец причалил в порту Буэнос-Айреса. Моя бабушка Роза, несмотря на 30-градусную жару и высокую влажность, по-прежнему не снимала красивое пальто, в котором уехала из дома. По тогдашней моде она украсила его воротником из лисьего меха, а за подкладкой зашила все деньги, что у них были. Бабушка продолжала носить пальто, словно униформу, даже когда они сошли на берег и, задыхаясь, продвигались вглубь страны вверх по реке Парана до конечной цели – еще 500 км. Только тогда Несгибаемая, как прозвали бабушку, решила, что можно ослабить бдительность.
В порту прибытия всех троих зарегистрировали как «заморских переселенцев». Дедушка Джованни, бывший крестьянин, которому удалось открыть кафе-кондитерскую, числился торговцем, его жена Роза – домохозяйкой, а сын Марио, мой отец, к великой гордости родителей окончивший курсы бухгалтерии, – счетоводом.
Многие соотечественники разделили с ними это долгое путешествие надежды. Миллионы людей на протяжении целого столетия уезжали из Италии в Америку – в Соединенные Штаты, Бразилию, но особенно много в Аргентину. Только в Буэнос-Айрес за четыре года до того памятного 1929-го отправилось более 200 000 человек.
Память о страшном крушении «Мафальды» еще жила, и это не единственная рана с конца прошлого века. В те годы была очень популярна песенка «Мамочка, дай мне сто лир, я хочу уехать в Америку» – гимн поколений переселенцев, который, что характерно, заканчивался описанием морской катастрофы. Особенно интенсивной была сезонная миграция. Осенью, когда в Италии сбор урожая заканчивался, люди отплывали из Генуи, чтобы успеть собрать второй в Южном полушарии, где как раз начиналось лето. Весной многие возвращались домой с несколькими сотнями лир, бóльшая часть которых оседала в карманах организаторов и посредников. Расплатившись с ними и купив обратный билет, мигранты нередко оставались с несколькими десятками лир в кармане в качестве вознаграждения за четыре-пять месяцев каторжного труда.
«Сириус», «Фриска», «Мафальда»:
истории этих трагедий сливались и переплетались
Смерть во время путешествия была частой спутницей мигрантов: 50 человек погибли от голода и лишений на кораблях «Маттео Бруццо» и «Карло Раджо», отплывших в 1888 г. из Генуи в Бразилию; 20 задохнулись на «Фриске». В 1893 г., поднявшись на борт «Ремо», мигранты поняли, что билетов продано вдвое больше, чем мест, и на корабле вспыхнула холера. Мертвых сбрасывали за борт. Число пассажиров ежедневно уменьшалось на несколько человек. В итоге корабль даже не приняли в порту. А потом случилось крушение «Сириуса», в котором погибли 500 итальянских мигрантов, направлявшихся в Буэнос-Айрес. В народных песнях, которые пели под аккордеон на пьемонтских холмах и на новой родине, истории тех трагедий сливались и перемешивались: «Сириус» становился «Мафальдой» и наоборот – новые слова ложились на ту же печальную мелодию.
Но люди все равно уезжали. Прежде всего от бедности, но иногда и от гнева: чтобы изменить судьбу, спастись от ужасов Первой мировой войны и надвигавшейся Второй, избежать участия в боевых действиях, ведь все уже насмотрелись смерти в лицо. Люди стремились воссоединить семьи, искали лучшие условия для жизни, чтобы больше не терпеть нужды. Эта история не нова: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было…»[6] «Хуже, чем было, уже не будет. В крайнем случае буду голодать там, как голодал дома. Разве не так?» – рассуждает один переселенец в книге очерков «На океане» (Sull’Oceano)[7] Эдмондо Де Амичиса, тоже пьемонтца и автора знаменитого «Сердца» (Cuore)[8].
Мигранты часто шли на огромные жертвы и преодолевали много трудностей, лишь бы попасть на корабль, – чаще всего поддавшись уговорам миграционных агентов, которые приходили в деревни во время ярмарок и расписывали Америку как край чудес, землю обетованную. Они получали от миграционных компаний плату за каждую семью, которую удавалось убедить покинуть родные места, и в прессе их порой сравнивали с работорговцами. Миграционные агенты распространяли в деревнях и селах брошюры и поддельные письма от тех, кто уже перебрался на другую сторону мира. Некоторые даже уверяли, будто крестьянин, потерявший в Америке трудоспособность, может рассчитывать на щедрую пенсию; другие гарантировали предоставление права собственности на землю.
Первым испытанием для мигрантов была дорога до порта. Они продавали скудное имущество, чтобы заплатить вербовщикам, зачастую алчным и бессовестным, которые не раз, пока новый закон не попытался навести в этом деле хоть какой-то порядок, попросту скрывались с деньгами.
Путь к порту напоминал паломничество, иногда индивидуальное, иногда семейное, а порой и коллективное: люди шли целыми общинами, словно в крестном ходе, под звон колоколов, которые потом нередко увозили с собой на кораблях. Многие приходили за несколько дней до отплытия и разбивали лагерь прямо на пристани.
Некоторым так и не суждено было ступить на желанную землю – океан отверг или поглотил их навсегда. А те, кому это все-таки удалось, высадившись в Буэнос-Айресе, сталкивались с грубой, жестокой реальностью. Мигрантов размещали в так называемом Отеле для иммигрантов, который представлял собой огромный барак, где после медосмотра, регистрации и дезинфекции можно было оставаться максимум пять дней – за это время нужно было найти работу в городе или в сельской местности. Вот как это описывал в начале XX в. корреспондент Corriere della Sera: «За последние три дня прибыло 3800 переселенцев, большей частью наши соотечественники. Отель для иммигрантов забит до отказа. <…> Он (и это называют отелем!) стоит на бесформенной, неровной, грязной пустоши между мутной, беспокойной Рио-де-ла-Плата и городом. <…> Едкий запах карболки не может перебить тошнотворную вонь, которая исходит от скользкого грязного пола, старых деревянных стен и сочится из открытых дверей, – запах скученности, нищеты, человеческого горя. <…> Выше, на досках, остаются более явственные следы этого горестного пути – я назвал бы их отпечатками душ. Имена, даты, любовные признания, проклятия, воспоминания, непристойности, нацарапанные на краске, написанные карандашом, вырезанные на дереве. Чаще всего рисовали корабль».
Конечно, этот этюд, обращенный в прошлое, не случаен – он отражает ностальгию, тоску по родине. «Прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя…» (Пс. 136:6) – говорят изгнанники, вспоминая Иерусалим. И волхвы, в сущности, выражают то же чувство: они тоскуют о Боге. Эта тоска разрушает конформизм и заставляет стремиться к желанным переменам, в которых мы нуждаемся. Тоска по корням – здоровое чувство, ведь народ без корней обречен, а человек – болен. Именно из корней мы черпаем силу, чтобы двигаться вперед, приносить плоды, расцветать. Как говорит аргентинский поэт Франсиско Бернардес, «все расцветающее на дереве питается тем, что скрыто под землей».
События прошлого, его знаки и царапины перекликаются с настоящим, с другими портами и морями.
Моим родным повезло больше. Они приехали в Буэнос-Айрес по приглашению братьев деда, которые перебрались в Аргентину еще в 1922 г. и сумели устроить себе хорошую suerte[9]: начинали простыми рабочими, строили дороги от речного порта до сельских окраин, но вскоре открыли собственную фирму по укладке мостовых и асфальта и дела их шли в гору. После регистрации семья не стала задерживаться в «Отеле для иммигрантов» и двинулась дальше, в провинцию Энтре-Риос, в город Парана, где двоюродные деды с нетерпением их ждали. Они жили в четырехэтажном доме – палаццо Бергольо, который построили своими руками. Это был первый дом с лифтом во всем городе. Каждый брат занимал один из четырех этажей: Джованни Лоренцо, Эудженио, Эрнесто и мой дед Джованни Анджело. В Пьемонте остались только старший брат деда Карло и единственная сестра Луиза, которая вышла замуж и стала Мартиненго. Семья наконец воссоединилась, насколько возможно, – именно ради этого и уехали мои дедушка и бабушка.
Мой будущий отец, молодой бухгалтер, работал управляющим. Но недолго. Мировой кризис 1929 г. – Великая депрессия – расползался все шире. А вскоре один из моих двоюродных дедов, Джованни (Хуан) Лоренцо, он же президент компании, заболел лейкемией и лимфосаркомой и умер, оставив вдову Элизу и троих детей. Двойной удар – экономический крах и семейная трагедия – оказался фатальным. В 1932 г. им пришлось продать все: оборудование, фирму, дом, даже семейную часовню на кладбище. Они остались ни с чем, в полной нищете, буквально без штанов. Предстояло все начинать с нуля, и они так и сделали. С той же решимостью, что и в первый раз.
Но тогда, впервые ступив на аргентинскую землю тем жарким февральским утром, ни мой будущий отец, ни дедушка, ни бабушка, которая под палящим солнцем не снимала свое шерстяное пальто, конечно, еще не знали, что их ждет. Как не знали тысячи, миллионы женщин и мужчин, которые прошли этим путем до них и последуют за ними. Среди них были ремесленники, лесорубы, строители, шахтеры, санитары, кузнецы, плотники, сапожники, портные, пекари, механики, стекольщики, маляры, повара, мороженщики, парикмахеры, каменотесы, торговцы и счетоводы, а также несметное количество крестьян и батраков. Они несли с собой нищету, трагедии и шрамы, оставленные на них судьбой, но также силу, мужество, упорство и веру, а еще множество талантов, которые, как в притче из Евангелия от Матфея (25:14–30), ждали лишь возможности принести плоды. Эта армия оборванцев ждала только шанс, чтобы построить добрую половину Нового Света. Впрочем, так оно и вышло. Это народ вольный и упрямый (rassa nostrana libera e testarda – пьем.), как выразился в прекрасном, щемящем стихотворении Нино Коста – один из крупнейших пьемонтских поэтов того времени, который умер от горя, не в силах вынести гибель сына, 19-летнего партизана. Бабушка Роза заставила меня в детстве выучить наизусть эти стихи, написанные на пьемонтском диалекте: «О златые от пшеницы аргентинские равнины… неужели вы никогда не слышите дуновения монферратского ветра или напева горной песни?» Эти строки посвящены пьемонтцам, работавшим вдали от Италии. Иногда они возвращаются на родину «и на накопленные деньги приобретают домик или клочок земли и растят дочерей…» А иногда «лихорадка или хворь от непосильного труда пригвождает их к безымянной могиле, затерянной на чужбине».
Вот почему много лет спустя, отправляясь в первую поездку за пределы Ватикана в качестве понтифика, я знал, что должен ехать на Лампедузу. Этот крошечный остров в Средиземном море стал форпостом надежды и солидарности, но также символом всех противоречий и трагедий миграции, морским кладбищем для многих, слишком многих жертв. Когда за несколько недель до поездки я узнал об очередном кораблекрушении, мысль об этом не давала покоя, точно заноза в сердце. Я должен был поехать туда, хотя изначально это не планировалось. Ведь и я родился в семье эмигрантов. Мои отец, дед и бабушка, как и многие другие итальянцы, уехали в Аргентину и разделили участь тех, кто остался ни с чем. Я тоже мог оказаться среди сегодняшних изгоев, поэтому в моем сердце всегда звучит вопрос: почему они, а не я?
Я должен был поехать на Лампедузу, чтобы помолиться, выразить сочувствие, поблагодарить и поддержать волонтеров и жителей этого маленького острова, которые подавали замечательные примеры солидарности. А главное – чтобы пробудить нашу совесть, напомнить об ответственности.
В пьесе Лопе де Веги «Фуэнте Овехуна» жители одноименной деревни убивают командора-тирана, причем делают это так, чтобы нельзя было установить, кто именно нанес смертельный удар. И когда королевский судья спрашивает: «Кто убил командора?» – все отвечают: «Фуэнте Овехуна, сеньор». Все и никто. Сегодня подобный вопрос встает с прежней остротой: кто виновен в пролитой крови? Никто! Мы все отвечаем примерно так: я – нет, я здесь ни при чем, это кто-то другой, но точно не я.
Перед лицом глобального безразличия, которое превращает всех нас в «безымянных», как персонаж романа Алессандро Мандзони «Обрученные» (I Promessi sposi)[10], – ответственных без имен и лиц, забывших собственную историю и судьбу. Перед лицом страха, грозящего свести нас с ума, вновь и вновь эхом отдается вопрос Бога к Каину: «Где… брат твой? <…> Голос крови брата твоего вопиет ко Мне…»[11]