«Наш мир достиг критической точки, дети больше не слушаются родителей. Конец света не за горами». Не стоит игнорировать подобные высказывания, поскольку они защищают от риторики, от которой не застраховано ни одно поколение. Как правило, судьба каждого предыдущего поколения кажется хуже, чем последующего, порой даже катастрофической. Эта касается и нас – моих братьев, сестер и меня, молодых аргентинцев 1950-х, детей и внуков эмигрантов, которые прошли через ад, но благодаря их усилиям мы жили в целом лучше. Тут, как говорится, «нет ничего нового под солнцем»[184]: в 1920-е гг. Генри Форд, человек, совершивший революцию в автомобилестроении, не стеснялся критиковать «мягкотелую» молодежь своего времени, называя ее рассеянной и апатичной. Ту самую молодежь, которую потом прославили как The Greatest Generation – «величайшее поколение», ведь именно оно преодолело Великую депрессию и ценой огромных жертв победило во Второй мировой войне. И так далее – вперед и назад во времени и пространстве. Даже гениальный ум, похоже, не спасает от этого заблуждения: великий писатель и поэт эпохи раннего Возрождения Джованни Боккаччо считал «современную молодежь», то есть молодых людей второй половины XIV в., изнеженной и слабой. И неважно, что именно эта молодежь заложила основы Ренессанса.

Но фраза, открывающая эту главу, принадлежит не поколению моих дедов и не нашему угрюмому современнику, хотя вполне могла бы, ведь все мы слышали нечто подобное. Ей как минимум 4000 лет, и она начертана иероглифами египетским жрецом. А если перенестись еще на тысячелетие назад, нечто подобное найдется в клинописи на глиняных сосудах древнего Вавилона.

На самом деле причитания в духе o tempora, o mores[185] и «раньше было лучше» старше самого Цицерона. Можно сказать, они стары как мир, и хотя потерянным раем каждый раз называют разное время, оно «не так уж далеко» от настоящего, из которого о нем тоскуют.

Но если на индивидуальном уровне попытки остановить время выглядят безумными, порой жалкими, то соблазн окрасить в розовый цвет все трудности прошлого в противовес настоящему – это не только антиисторический мираж, но и в каком-то смысле антихристианское мировоззрение, далекое от веры. Ведь ученики Христа – не хранители «старых добрых времен», а Иисус – не реликвия, не музейный экспонат двухтысячелетней давности и не герой ностальгических историй о том, как «было в наше время…». Христиане должны свидетельствовать о Его живом присутствии сегодня и всегда жить завтрашним днем. Человеку свойственно быть неудовлетворенным, особенно собой, и в разумных дозах это хорошее противоядие от самодовольства и тщеславия. Но мы, христиане, должны жить с убеждением, что лучшие дни еще впереди. А чтобы эти дни наступили, мы должны бороться за будущее и вносить свой вклад по мере сил и возможностей.

Есть позитивная ностальгия, которая являет собой не нытье и уныние, а творческий порыв, жизненную силу, связанную с надеждой. Это ностальгия паломника, который движется, глядя вперед, и преодолевает трудности, сохраняя живую связь со своими корнями. А есть ностальгия горькая, эгоистичная, характерная для людей и сообществ, переживающих кризис. Такая ностальгия парализует, поскольку подпитывается ложными реконструкциями. Если она не сводится к простому сохранению существующего, то превращается в самооправдание и мифологизацию с нелепыми, порой тревожными элементами.

Христиане не те, у кого «великое будущее осталось позади». Напротив, они с трепетом «ностальгируют по будущему», как пишет португальский поэт и драматург Фернандо Пессоа в своей «Книге непокоя» (Livro do Desassossego)[186]. Это созвучно остроумному замечанию французского писателя Жюльена Грина: «Пока я беспокоюсь, я могу быть спокоен».

Кажется, будто молодым никогда не грозит опасность, о которой предупреждает Евангелие от Луки: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо» (Лк. 6:26). Но вместо того чтобы осуждать или сетовать, каждое поколение призвано выполнять свою важнейшую задачу: воспитание. Это фундаментальная задача, которую должны выполнить мужчины и женщины, чтобы их пребывание на Земле принесло пользу в виде созидания будущего. Социолог Зигмунт Бауман, с которым я встретился в Ассизи в сентябре 2016 г., когда ему был уже 91 год, поделился со мной чрезвычайно ценными идеями, в частности концепцией «текучей современности». Он сказал: «Если вы думаете о ближайшем годе, сейте кукурузу; если думаете о следующих 10 годах, сажайте дерево; но если думаете о следующем столетии, воспитывайте людей».

Воспитание – самое захватывающее испытание в жизни. Я знаю это по собственному опыту. Когда я служил приходским священником в Сан-Мигеле, одной из моих обязанностей была работа с молодежью. Я принимал ребят в просторных помещениях колледжа, устраивал спектакли и игры, по субботам преподавал катехизис, а по воскресеньям служил мессу для детей. Но эта деятельность покорила меня еще раньше, когда я был учителем старших классов. Воспитание – это акт любви, родительский жест, подобный дарованию жизни, который постоянно требует готовности рисковать и задавать себе вопросы. Это всегда взгляд надежды, устремленный из настоящего в будущее. Статичного воспитания не существует, поэтому, как и надежда, оно требует гибкости. Это двусторонний путь, диалог, но без снисходительности и релятивизма. Его секрет раскрывается на трех языках: разума, сердца и рук. Зрелость требует думать о том, что чувствуешь и делаешь; чувствовать то, что думаешь и делаешь, и делать то, что чувствуешь и думаешь. Это ансамбль, гармония, которую нужно культивировать прежде всего в себе самом.

Из трех видов интеллекта практический, действенный – самый чувственный, но не маловажный. Он словно искра мысли и познания и одновременно их самый зрелый плод. Впервые выйдя на площадь Святого Петра в качестве Папы, я подошел к группе слепых мальчиков. «Можно вас увидеть? Можно на вас посмотреть?» – спросил один из них. Я не совсем понял, но ответил: «Да, конечно». И тогда мальчик начал ощупывать меня руками – он увидел меня при помощи осязания и действия. Это глубоко меня поразило. Аристотель тверждал, что благодаря способности различать и исследовать руки «подобны душе». А Кант называл руки «внешний мозг человека». Опыт работы руками, практической деятельности – ключевой элемент подлинного развития и образования.

Встречи с молодежью всегда наполняют меня надеждой.

За время понтификата я четырежды принимал участие в мероприятиях, посвященных Всемирному дню молодежи – в Бразилии, Польше, Панаме и Португалии. И всякий раз благодарное чувство надежды соединялось во мне с ощущением тайны.

На Копакабане среди миллиона молодых людей на Всемирном дне молодежи

Хорошо помню свое смятение при виде миллиона юношей и девушек на пляже Копакабана в июле 2013 г., через несколько месяцев после избрания. Я до сих пор не привык к таким толпам. Как священнику, мне привычнее смотреть на людей по одному, общаться с тем, кто находится непосредственно передо мной. Поэтому в толпе я ищу лица, чтобы установить прямой контакт, хотя бы зрительный. Стараюсь проникнуть к сердцам отдельных людей. Хотя у представителей молодого поколения есть общие черты, они не однородная масса, ограниченная рамками стереотипов, – так могут думать только те, кто не умеет с ними общаться.

Молодежь порой создает трудности и никому не делает поблажек. Приезжая в Ватикан, юноши и девушки без обиняков задают непростые вопросы, связанные с их опытом, проблемами и реальной жизнью. И тогда нужно отвечать – не ради победы в словесном поединке, предложив при этом поверхностные решения, а чтобы открыть дверь, помочь заглянуть за горизонт. Можно опираться на свою память, и это важно, ведь без памяти ты просто дерево без корней, не способное приносить плоды. Но обращаться к памяти нужно так, чтобы выйти за ее пределы.

Бог особенно любит вопросы – в каком-то смысле даже больше, чем ответы. Прежде чем давать ответы, Иисус учит задавать себе главный вопрос: что я ищу? Тот, кто задает себе этот вопрос, молод, даже если ему за 80. А тот, кто никогда не задает, стар и в 20.

Воспитывать – значит «любить вопросы», как пишет Рильке[187], позволять им существовать и способствовать их появлению и расширению. Вопросов избегает тот, кто боится ответов, что типично для диктатур, автократий или псевдодемократий, но не для свободных детей Божьих. Воспитание – это не «укрощение» с вручением напоследок красивого пакета с бантиком и надписью: «Сохранить в точности таким, как есть». Воспитание – это скорее сопровождение; умение преобразовывать мечты, реализовывать их и создавать новые.

Вместо того чтобы осуждать, мы должны прежде всего просить у молодых прощения. За все те случаи, когда не прислушивались к их насущным нуждам и потребностям, не принимали всерьез, не умели воодушевить или делали их дополнением к бесконечной юности инфантильных взрослых. За то, что слишком часто бросали молодых людей в неприветливый мир видимости, в жизнь, которая проживается внешне, но оставляет пустоту внутри. За то, что низводим их до положения подчиненных, обрекая на вечную зависимость, которая делает настоящее хрупким, а будущее – туманным. За то, что лишили их стабильности как в эмоциональном, так и в практическом отношении; за общество одноразовых вещей и людей, где молодые часто оказываются первыми среди последних.

Фактически мы сами не всегда умеем ценить и беречь то, что передаем новым поколениям.

Более трех с половиной миллиардов человек живут сегодня в регионах, пострадавших от разрушительных последствий изменения климата, и вынуждены мигрировать, рискуя жизнью в отчаянных путешествиях. Мы грабим и загрязняем планету, бесстыдно эксплуатируя природные ресурсы, вплоть до угрозы собственному существованию и жизни наших братьев и сестер. Исполнение божественной заповеди беречь общий дом и одновременно защищать святость и достоинство каждой человеческой жизни – одна из главных задач нашего времени. Призрак климатических изменений нависает над всеми составляющими жизни, включая воду, воздух, продовольствие, энергетические системы. Не менее тревожны угрозы общественному здоровью: прогнозы вызывают беспокойство, а времени мало. Необходимо за четверть века вдвое снизить темпы глобального потепления, а для этого нужны немедленные и решительные действия и универсальный комплексный подход, который приведет к прогрессивным изменениям и сложным политическим решениям в самое ближайшее время.

Молодежь во всем мире, похоже, ясно видит эту картину. Исследования показывают, что наряду с борьбой против бедности и неравенства, которые тесно связаны с климатическим кризисом, молодые люди считают экологию главным приоритетом государственной политики. Однако пока реакция этой политики слишком робкая, невнятная, противоречивая и неадекватная. Это настолько вопиющий факт, что даже современное искусство сумело представить его с драматической силой и иронией. Вспоминается миниатюрная работа одного галисийского художника – скульптурная композиция под названием «Политики обсуждают глобальное потепление» (Politicians discussing global warming)[188]: группа мужчин в пиджаках и галстуках увлеченно дискутирует, сохраняя полное спокойствие, хотя вода уже покрыла их тела целиком, оставив снаружи только головы. Одна молодая женщина, ученый-эколог, заметила, что политическая повестка по вопросам окружающей среды напоминает ей ответ сына, когда она будит его по утрам в школу: «Еще пять минут, мама», всегда «еще пять минут». Но у нас нет этих пяти минут – звонок вот-вот прозвенит и двери класса закроются. Время надежд и промедлений закончилось, теперь нужно действовать. Пора оставить разногласия между катастрофистами и равнодушными, радикалами и отрицателями и объединить усилия, чтобы последовательно и решительно выйти из кромешной тьмы экологического разрушения. Речь идет о том, чтобы подчинить наконец интересы элит праву всех ради нынешнего и будущих поколений.

В голосах молодых людей, которые выходят на площади и поднимают шум, требуя будущего, эхом отдается крик отчаяния бассейнов Амазонки и Конго, торфяных болот и мангровых зарослей, океанов и коралловых рифов, ледников и сельскохозяйственных угодий, оскудевших и брошенных. Молодежь учит нас тому, что может игнорировать только самоубийственный нигилизм: если мы разрушим среду, которая нас поддерживает, завтра не наступит.

Молодежь всегда была опорой человечества, идущего вперед, но сегодня многие, включая новые поколения, потеряли надежду. Так происходит с теми, кто пережил насилие, травлю и лишения, – об этом драматически свидетельствует высокий уровень самоубийств среди молодежи в разных странах. Психотерапевт аргентинского происхождения называет наше время эпохой печальных страстей: хроническая усталость, всепроникающее чувство неопределенности и бессилия заставляет воспринимать мир как угрозу, замыкаться в себе, изолироваться.

Это явление называют японским термином «хикикомори», что означает «отчужденность». В самых тяжелых случаях это приводит к настоящей зависимости от одиночества и полному отказу от контакта с внешним миром, иногда даже с собственными родителями, связь с которыми поддерживается только через интернет.

Все, кто родился до 1990 г., а это более четырех миллиардов человек, то есть примерно половина населения планеты, так же, как и я, помнят о временах, когда бумажная карта была обязательным предметом в путешествии, таксофон – телефоном странника, стук по клавишам пишущей машинки – незаменимой альтернативой рукописному письму, научные исследования – сложным и увлекательным приключением в архивах и библиотеках, а почта – единственным способом отправить документы. Как всегда бывает, по крайней мере для трех поколений наших современников существует риск романтизации и упрощения наших «отживших мирков»[189] – в данном случае мира до появления интернета: люди тогда были честнее, добрее, щедрее, миролюбивее, отношения подлиннее… и так далее и тому подобное. К счастью, вечная ценность литературы свидетельствует о том, что чаяния, страсти, добродетели и пороки людей остаются неизменными во все времена. Читая Шекспира, Мандзони или великих русских писателей (один толкователь Толстого написал: «То, что я читаю у Толстого, правдивее того, что я читаю в газетах»), каждый может убедиться: во все эпохи, включая нашу, люди сталкиваются прежде всего с проблемами гуманизма, свободы и ответственности. В то же время каждый может воспитать в себе осознанность, смирение без упрощения и кротость без попыток контролировать реальность и других людей посредством поверхностных суждений.

Интернет – необыкновенный ресурс нашего времени, позволяющий завязывать отношения с теми, кто находится на другом конце планеты, и черпать знания. И хотя первые два десятилетия мы провели, восхваляя достоинства и не замечая недостатки этого ресурса, а последнее – клеймя недостатки и забывая о преимуществах, ни один человек, даже тот, кто увлекается туманной луддистской[190] риторикой, не захотел и не смог бы вернуться в доинтернетную эпоху. С момента появления интернета Церковь всегда стремилась использовать его для встречи людей и укрепления всеобщей солидарности. Сайт Ватикана на шести языках был запущен на Пасху в 1997 г. с благословения Иоанна Павла II, чтобы шире распространять папское учение и деятельность Святого Престола. Первые аккаунты понтифика в соцсетях создал Бенедикт XVI за несколько недель до отставки. Я сам через Дикастерию по делам коммуникаций использую социальные сети как инструмент общения, размышлений и евангелизации. По всему миру есть множество примеров творческого взаимодействия в социальных сетях как местных сообществ, так и отдельных людей, которые свидетельствуют о служении, солидарности и вере на этих платформах, часто даже более эффективно, чем институциональная Церковь. Существуют также прекрасные образовательные и пастырские инициативы, развиваемые движениями, общинами, конгрегациями и отдельными людьми.

Вместе с тем многие эксперты уже давно отмечают, что интернет, особенно после того, как мы смирились с его концентрацией в руках нескольких корпораций и безудержной коммерциализацией, превратился в одну из главных площадок для дезинформации, намеренного искажения фактов и дискредитации человеческих отношений. Среди молодежи каждый четвертый сталкивается с травлей в интернете, а все пользователи без исключения пребывают в иллюзии, будто виртуальное общение способно полностью заменить реальное. Это заблуждение разрушает структуру общества. Всем знакома картина, когда все члены семьи, включая детей и взрослых, сидят за столом, уткнувшись в свои телефоны, вместо того чтобы разговаривать друг с другом. Причем представители старшего поколения, которые ругают молодежь за то, что она «вечно торчит в телефоне», зачастую сами страдают от этой зависимости. И здесь мы снова возвращаемся к теме ответственности и воспитания. Инструменты сами по себе нейтральны: нож, которым режут хлеб, ничем не отличается от того, что служит орудием убийства, – разница лишь в руке, его направляющей. Но такие мощные и широко распространенные инструменты, как интернет-технологии, требуют более серьезного подхода и осознанности, здесь воспитание и личный пример приобретают огромное значение. Калейдоскоп аватаров и множащиеся экраны (само это слово этимологически означает преграду между человеком и действительностью) обладают гипнотической силой змея Каа из «Книги джунглей», медленно, но верно подчиняя нашу волю соблазнам виртуального мира, который мы принимаем за реальный: «Спи, мой милый, засыпай… так приятно вздремнуть…» Современному обществу не нужны ни молодые, ни взрослые, которые, отгородившись экраном, наблюдают за происходящим с дивана или с балкона, – как я люблю говорить, «балконируют» жизнь. В наше время нужны сны и мечты, которые не расслабляют и маргинализируют, а пробуждают, бросают вызов, заставляют строить планы и принимать решения, делают нас главными героями жизни.

Демократия, за которую боролись наши деды по всему миру, кажется, тоже не отличается крепким здоровьем и подвержена риску виртуализации, подменяющей реальное участие либо лишающей его смысла. И здесь информационная система, построенная на социальных сетях, контролируемых могущественными бизнес-олигархиями, представляет дополнительную угрозу, к которой мы должны отнестись со всей серьезностью. Более 20 лет назад один известный лингвист предупреждал о ловушках иллюзорной интерактивности, продиктованной коммерческими интересами. Он приводил в пример телевизионные опросы во время спортивных трансляций, когда между рекламными блоками зрителям предлагают высказать свое мнение о том, что должен сделать тренер или игрок в той или иной ситуации. Вы голосуете и тешите себя иллюзией участия, думая, будто влияете на игру, хотя на самом деле она развивается совершенно независимо от вашего мнения, потому что и игрок, и тренер поступят так, как сочтут нужным.

Демократия – это не телеголосование и не поход в супермаркет. Нам необходимо вернуться к творческому поиску форм реального участия, которые не сводятся к преклонению перед популистскими лидерами или обожествлению очередного политика – именно это в конечном счете и порождает массовый абсентеизм. Речь идет о подлинной вовлеченности в общественную жизнь, в коллективную мечту – как в идейном, так и в практическом отношении. Пора снова засучить рукава и вернуть себе главенствующую роль, поставить в центр человека как личность, а не как товар. Ведь альтернатива, которую мы уже наблюдаем воочию, – мир, где человек низведен до потребительского товара, – это посягательство на достоинство личности, целостность природы, красоту и радость жизни, а также медленное, но неуклонное ущемление прав, записанных в наших конституциях, но далеко не в полной мере воплощенных в реальность.

Со времен изобретения колеса каждая эпоха отмечена инновациями, но очевидно, что с начала прошлого века аучно-технический прогресс невероятно ускорился, превратившись из линейного процесса в экспоненциальный. Речь идет о так называемой рапидизации[191] – геометрической прогрессии времени, которая таит в себе серьезную опасность: у нас нет ни минуты, чтобы остановиться и все осмыслить, обдумать, поразмышлять, мы не поспеваем за жизнью и из-за этой постоянной гонки становимся агрессивными.

Почти каждый новый исторический этап с сопутствующими ему воодушевлением и смятением характеризуется спором между двумя категориями людей, которых блестяще охарактеризовал семиолог Умберто Эко: по сути, это две противоположные формы наивности. С одной стороны – «апокалиптические интеллектуалы», выражающие гиперкритическое и снобистское отношение ко всему новому, с другой – «интегрированные», отличающиеся чрезмерным оптимизмом и считающие прогресс панацеей от всех бед.

Подобные столкновения неоднократно происходили и в нашей недавней истории. Сегодня это может вызвать улыбку, но в конце XIX – начале XX в. разгорелась бурная дискуссия о том, можно ли священникам ездить на велосипеде. Во многих епархиях это не рекомендовалось или даже запрещалось, поскольку считалось неприличным «любоваться священником, который выделывает комические кульбиты, усаживаясь на велосипед… а затем неуклюже передвигается с сутаной, перекинутой через раму. Священнику надлежит сохранять достоинство». Споры закончились тем, что велосипед стал излюбленным средством передвижения сельских и городских священников.

Куда более серьезной оказалась этическая дискуссия вокруг первой пересадки сердца, выполненной южноафриканским хирургом Кристианом Барнардом в 1967 г., когда я был студентом теологического факультета. В результате были выработаны единые критерии определения «смерти мозга» донора, которые легли в основу национальных законодательств всех стран.

После миллионов трансплантаций сердца, ставших ежедневным чудом медицины, на передовую линию технологического прогресса вышел искусственный интеллект – именно эта сфера определяет ближайшее будущее экономики, цивилизации и всего человечества. Искусственный интеллект – чрезвычайно мощный инструмент, который будет все шире применяться в самых разных областях человеческой деятельности – от медицины до производства, от культуры до коммуникаций, от образования до политики. Ему суждено глубоко повлиять на наш образ жизни, социальные отношения и, возможно, даже на то, как мы понимаем собственную идентичность.

Готовясь к выступлению на саммите G7 в Борго-Эгнации в Апулии в июне 2024 г., где мне предстояло говорить об искусственном интеллекте перед лидерами многих стран, я подумал о Романо Гвардини – теологе, чьи идеи не раз помогали мне. Я хотел развеять катастрофические прогнозы, оказывающие парализующее воздействие, преодолеть косность тех, кто противится новому в тщетной попытке сохранить мир, обреченный на исчезновение, но одновременно стремился напомнить о нашей ответственности: мы должны оставаться чуткими ко всему разрушительному и бесчеловечному. Особенно когда речь идет о таких сложных вызовах.

Бог наделил людей Своим Духом, «мудростью, разумением, ведением и всяким искусством» (Исх. 35:31), поэтому наука и технологии являются выдающимся продуктом человеческого творческого потенциала. Но мы должны помнить древнюю мудрость, запечатленную в мифе о дамокловом мече: с большой силой приходит большая ответственность.

Нет сомнений, что появление искусственного интеллекта знаменует подлинную когнитивно-индустриальную революцию, которая приведет к созданию новой социальной системы, характеризующейся эпохальными трансформациями. От нас зависит, как будет использоваться этот одновременно завораживающий и пугающий инструмент, еще более сложный, чем все предыдущие, поскольку искусственный интеллект способен автономно адаптироваться к поставленной задаче и независимо от человека принимать решения для достижения заданной цели. Вслед за Гвардини мы должны признать, что любая проблема технического, социального или политического характера может быть решена, только «исходя из человека. Должен сформироваться новый тип человека, обладающего более глубокой духовностью, новой свободой и внутренним миром».

Мое выступление на саммите G7, 2024 г.

Жизнь и смерть не могут зависеть от алгоритма, как и развитие человеческой мысли или информация, которая уже страдает от своего рода когнитивного загрязнения, а теперь к этому добавился феномен дипфейков – создание и распространение изображений и голосов, которые кажутся вполне правдоподобными, но являются подделкой. Я и сам становился их жертвой. В более широком смысле свобода и мирное сосуществование оказываются под угрозой, когда люди поддаются искушению эгоизма, жажды наживы и власти.

Создадим ли мы новые касты, основанные на информационном доминировании, что приведет к возникновению новых форм эксплуатации? Или сделаем так, чтобы искусственный интеллект способствовал установлению равенства с учетом многообразных нужд и потребностей людей и народов? Станет ли он новым орудием разрушения и смерти, еще сильнее притупляя безумие войны? Или мы превратим его в инструмент справедливости, развития и мира? Мы должны снова и снова возвращаться к этим вопросам, освобождать для них пространство и позволять им существовать, чтобы они воспитывали в нас осознанность и ответственность.

Людям предстоит решить, станут ли они пищей для алгоритмов или продолжат путь, сохраняя свое достоинство и постепенно возвращая самое важное и необходимое, что составляет суть каждого человека, его сокровенный центр – сердце. Кажется, мировое сообщество теряет его, как я писал в октябре 2024 г. в своей четвертой энциклике Dilexit nos[192] о человеческой и божественной любви Сердца Христова. Разве не признак бессердечного мира – спокойно смотреть на плачущих бабушек и не считать это невыносимым для всех нас? И все же с таким позором я сталкивался слишком часто, во многих поездках, не на одной аудиенции в мире, истерзанном опустошительными конфликтами. Убитые горем пожилые женщины оплакивают погибших внуков или вынуждены скитаться без крова, в страхе и тоске. Мы не можем и не должны мириться с этим бесчестьем.

Изменение мира начинается с сердца. Как научил нас Второй Ватиканский собор, дисбалансы, от которых страдает мир, пришедшие из глубины веков и теперь процветающие в текучей современности, связаны с глубинным дисбалансом, укоренившимся в человеческом сердце. Алгоритмы цифрового мира в конечном счете показывают, что наши мысли и волевые решения гораздо более консервативные, заурядные и стандартизированные, чем мы думаем. Они предсказуемы и легко поддаются манипулированию. Но с сердцем все иначе. Мы – это наше сердце, потому что именно оно делает нас уникальными, формирует духовную идентичность, соединяет с другими людьми.

Только сердце способно собрать воедино и гармонизировать нашу личную историю, которая кажется разбитой на тысячи осколков. Антисердце же, напротив, – это горизонт, в котором все больше доминируют нарциссизмом и эгоцентризм, что в итоге приводит к апатии, депрессии, утрате желаний, поскольку другой исчезает из поля зрения. В результате мы становимся неспособными принять Бога, ведь, как сказал бы Хайдеггер, чтобы принять божественное, нужно построить «дом для гостей». Мы даже не можем принять самих себя, откликнуться на свою подлинную сущность. Если сердце не живет, пишет Гвардини в своем исследовании мира Достоевского, «человек остается чужим самому себе»[193].

Никакой алгоритм не вместит те детские воспоминания, которые мы бережно храним в своем сердце, те образы, что дремлют в сокровищнице памяти и пробуждаются, живые и яркие, как прежде, от какого-то аромата или мелодии старой песни. Я вспоминаю, как бабушка учила меня защипывать вилкой края пирожков эмпанадас, вечера у радио с мамой, которые наполовину были игрой, наполовину учебой, улыбку, расцветающую на лице отца от моей шутки, волнение при рождении сестренки Марии Елены, беспокойство о выпавшем из гнезда птенце, ромашку с ее «любит – не любит». В эпоху искусственного интеллекта мы не должны забывать: чтобы спасти человечество, необходимы поэзия и любовь. Они, как и детство, – соль земли. И если эта «соль» потеряет свой вкус, предупреждал один французский писатель, мир обратится в гниль и гангрену[194]. Когда мы не ценим уникальность сердца, ускользают ответы, которые один лишь разум дать не может, мы упускаем встречи с другими, теряем общую и личную историю, ведь настоящее жизненное приключение начинается именно в сердце. В конце жизни только это и будет иметь значение.

На завтрашний день не натыкаются – его строят. И все мы призваны строить его со всей ответственностью, так, чтобы он отвечал Божьему замыслу, который есть не что иное, как счастье и главенствующая роль каждого человека без исключения.

На заре новых эпохальных перемен хочется напомнить вам слова Иоанна Павла II, произнесенные в Юбилейный 2000 год: «Не бойтесь! Откройте, нет – распахните двери Христу!» И если однажды вас одолеют страхи и тревоги, вспомните эпизод из Евангелия от Иоанна о брачном пире в Кане Галилейской (Ин. 2:1–12) и скажите себе: лучшее вино еще не подано. Этот образ особенно дорог мне, правнуку крестьян.

Будьте уверены: самая счастливая и прекрасная реальность для нас и тех, кого мы любим, еще не наступила. Даже если статистика утверждает обратное и усталость подточила силы, никогда не теряйте эту непобедимую надежду. Произносите эти слова в молитве, а если не можете молиться, шепчите их в своем сердце. Делайте это, даже если ваша вера слаба, шепчите до тех пор, пока не укрепитесь в ней, говорите отчаявшимся и тем, в ком мало любви: лучшее вино еще не подано.

Пока мы смотрим на мир просветленным взглядом ребенка и творим добро, пока позволяем милосердию жить в наших сердцах, все возможно. Держась за якорь надежды, мы можем повторить вслед за Хикметом:

Самое лучшее море:

то, где еще не плавал.

Самый лучший ребенок:

тот, что еще не вырос.

Самые лучшие дни нашей жизни:

те, что еще не прожиты.

И самое прекрасное из сказанных тебе слов:

то, что я еще скажу[195].

Ветер Духа дует, как прежде. Доброго пути, братья и сестры!