Надежда – еще и веселая и остроумная девочка. Она знает, что юмор и улыбка – это закваска бытия, инструмент, помогающий преодолевать трудности и стойко переносить все невзгоды. Как метко выразился французский писатель Ромен Гари, «юмор говорит о человеческом достоинстве, утверждает превосходство человека над обстоятельствами»[179].

Родители с детства учили нас этому. В Аргентине были замечательные комики. Например, Нини Маршалл. В 1940 г. правительство запретило ей выступать на радио, а в 1943-м, с приходом к власти Педро Рамиреса, – сниматься в кино, чем фактически обрекло ее на творческое изгнание. Или Пепе Бионди, сын неаполитанских эмигрантов из квартала Барракас, получившего название от бараков[180], складов и скотобоен, которые с XVIII в. во множестве теснились по берегам реки Матанса. Он был выходцем из самых низов. Его отец решил эмигрировать в Буэнос-Айрес, поверив байкам о мощенных золотом улицах, а приехав, обнаружил, что они даже не асфальтированы, и, если хочешь есть, крутись как знаешь. С малых лет Пепе работал акробатом в цирке, и в семье стало одним ртом меньше. А потом прославился на всю Южную Америку благодаря различным шоу, кино и телевидению, покорив публику своим простодушным клоунским стилем. Помню и длинные очереди в кинотеатры на фильм «Маленький мир дона Камилло» (1952, реж. Жюльен Дювивье). Эта великолепная экранизация романа Джованнино Гуарески с Фернанделем и Джино Черви в главных ролях («Я так голоден, что съел бы и епископа») добралась до Буэнос-Айреса в мои детские годы.

Для всех нас воспитание чувства юмора, здоровой иронии, умения шутить считалось важным делом. В конце концов, Homo sapiens потому и разумен, что он еще и Homo ludens – человек играющий. Способность играть и рисковать необходима для развития ребенка, а во взрослом возрасте помогает сохранить целостность, которая составляет суть нашей человечности. Моя семья познала немало трудностей, страданий и слез, но даже в самые тяжелые времена улыбка и смех давали нам силы и энергию, чтобы вставать и идти дальше. Особенно многому научил нас папа. Речь не о том, чтобы убегать от проблем, преуменьшать их или делать вид, будто ничего такого не случилось, ведь по большому счету комическое – это трагическое, увиденное со стороны. Папа научил нас сохранять пространство для радости, которое жизненно необходимо, чтобы встречать трудности и преодолевать их.

Немногие из живых существ умеют смеяться, но мы, люди, созданы по образу Божию, а наш Бог улыбается. И мы должны улыбаться вместе с Ним. Мы можем даже подтрунивать над Ним, как шутим и играем с теми, кого любим, с той нежностью, которую испытываем к отцам,

И это в полной мере отражают еврейская мудрость и литература. Вместе с нашими старшими братьями по вере мы являемся потомками праотца Авраама и Исаака, чье имя буквально означает «Тот, кто смеется». И неслучайно в священных текстах рассказ о них помещен в самом начале истории спасения – в первой книге Торы еврейского Танаха и христианской Библии, в Книге Бытия. Можно сказать: Бог засмеялся, и появился мир…

История эта всем известна. Авраам женился на Сарре, но она, увы, оказалась бесплодна. Оба были уже очень старыми, когда Бог пообещал Аврааму: не пройдет и года, как у них родится сын. Библия рассказывает и о естественной и такой человечной реакции Авраама: он пал ниц… и рассмеялся. Он смеялся, пряча лицо, как дети, которые хихикают украдкой. А чего еще можно было ожидать? Потом он сказал себе: «Неужели от столетнего будет сын? И Сарра, девяностолетняя, неужели родит?» (Быт. 17:17). В общем, Авраам сомневался. Жена отреагировала примерно так же. К тому времени, как уточняется в Книге Бытия, «обыкновенное у женщин у Сарры прекратилось» (Быт. 18:11). Что неудивительно. Она тоже рассмеялась про себя и сказала: «Мне ли, когда я состарилась, иметь сие утешение? И господин мой стар» (Быт. 18:12). Но в чувстве юмора Богу нет равных, и все свершилось в точности так, как Он предсказал. В назначенный срок престарелая Сарра родила сына и безмерно обрадовалась: «Смех сделал мне Бог», – сказала она (Быт. 21:6). Если имя человечества – Надежда, то еще и потому, что все мы являемся потомками того ребенка, Исаака, господина Юмора. И мы не можем себе позволить растерять это наследие.

Чтобы подчеркнуть эту нерасторжимую связь, отметить счастливый союз надежды и радости, в месяцы перед открытием Святых врат в ознаменование нового Юбилейного года я решил встретиться в Ватикане с артистами комического жанра, представляющими разные страны и направления, – всего более 100 человек.

Встреча с артистами комического жанра со всего мира

Кто-то заметил, что это большой шаг вперед по сравнению с теми временами, когда актеров и шутов хоронили в неосвященной земле. Но если выбираешь имя Франциск, в честь Шута Господа[181], – это, пожалуй, самое меньшее, чего можно ожидать. Вскоре один из артистов остроумно заметил: приятно, конечно, попытаться рассмешить Бога… вот только Он всеведущ, а потому знает все шутки наперед и портит концовку. Именно такой юмор и полезен для души.

Горести жизни являются неотъемлемой частью любого пути надежды и обращения. Но ни в коем случае нельзя погружаться в меланхолию, позволять ей пустить корни в сердце. Бывает печаль, которая превращается в «наслаждение страданием». Она подпитывает себя бесконечной болью, и мы не желаем с ней расставаться, подобно тому, как продолжаем жевать невкусную конфету. Существует и соблазн отчаяния, столь характерный для современного мазохистского сознания, – как в прекрасном аргентинском танго Barranca abajo («Вниз по обрыву»), которое манит и увлекает все дальше, пока ты медлишь и скользишь. Бесконечно затягивающаяся скорбь, когда человек раскручивает спираль пустоты вокруг того, кто покинул этот мир. Все это не есть жизнь в Духе. Лабиринты, в которых мы запутываемся, глядя только под ноги, горькое чувство обиды, некие неудовлетворенные требования, пусть поначалу и справедливые, заставляют навсегда принять роль жертвы, а это не способствует здоровой жизни, тем более христианской. Печальный христианин – всегда несчастный христианин.

От таких искушений не застрахованы даже посвященные люди. К сожалению, среди них встречаются озлобленные и меланхоличные; скорее авторитарные, чем авторитетные; скорее «закоренелые холостяки», чем супруги Церкви; скорее чиновники, чем пастыри; скорее поверхностные, чем искренне радующиеся, – и это тоже, конечно, никуда не годится. Но в целом мы, священники, склонны к юмору и любим анекдоты и байки, часто являясь не только их героями, но и хорошими рассказчиками.

И Папы – не исключение. Так, Иоанн XXIII, известный веселым нравом, в одной из своих речей сказал примерно следующее: «Часто ночью я начинаю думать о множестве серьезных проблем и принимаю смелое решение утром поговорить с Папой. Потом просыпаюсь весь в поту и вспоминаю, что Папа – это я». Как я его понимаю… А вот случай с Иоанном Павлом II. Как-то на подготовительных заседаниях конклава, когда Иоанн Павел был еще кардиналом Войтылой, к нему подошел пожилой и довольно суровый кардинал с намерением отчитать его за то, что он катается на лыжах, лазит по горам, ездит на велосипеде, плавает… «Не думаю, что все это подобает вашему сану», – сказал он вполголоса. На что будущий Папа ответил: «А вы знаете, что в Польше такими вещами занимается по меньшей мере половина кардиналов?» В Польше тогда было всего два кардинала.

Ирония – это лекарство. Она помогает поднимать дух и просвещать не только других, но и себя, ведь самоирония – мощное оружие против искушения нарциссизмом. Нарциссы постоянно смотрятся в зеркало, прихорашиваются, любуются собой, но лучшее, что можно сделать перед зеркалом, – посмеяться над собой. Это пойдет на пользу и напомнит о древней китайской пословице: «Есть только два идеальных человека – один умер, а другой еще не родился». Умение смеяться над собой – необходимое условие для того, чтобы не стать объектом насмешек, от которых нет пути назад. Если не хочешь, чтобы над тобой смеялись завтра, посмейся над собой сегодня.

В Церкви даже существует неформальная система классификации шуток и анекдотов по орденам, конгрегациям, персонажам. Вспоминаю, например, анекдот, который рассказал мне на встрече в Ватикане архиепископ Кентерберийский Уэлби: «Знаете, чем литургист отличается от террориста? – спросил он. – С террористом можно договориться…» Я смеялся от души.

Анекдоты об иезуитах, в том числе от них самих, это целый жанр, сравнимый разве что с итальянскими байками о карабинерах или еврейскими шутками о мамах.

В связи с опасностью нарциссизма, которую можно предотвратить правильной дозой самоиронии, вспоминается анекдот об одном тщеславном иезуите, оказавшемся в больнице из-за больного сердца. Перед операцией он спрашивает Бога:

– Господи, пришел мой час?

– Нет, проживешь еще минимум 40 лет, – отвечает Бог.

Оправившись, иезуит решает заодно сделать пересадку волос, подтяжку лица, липосакцию, подправить веки, вставить новые зубы… Словом, выходит из больницы совершенно другим человеком. Однако прямо за воротами его сбивает машина, и он умирает. Представ перед Богом, возмущается:

– Господи, но… Ты же сказал, что я проживу еще 40 лет!

Бог в ответ:

– Ой, прости… Я тебя не узнал…

Мне рассказывали также анекдот непосредственно обо мне – о Папе Франциске в Америке. Звучит он примерно так: сойдя с трапа самолета в нью-йоркском аэропорту во время апостольского визита в США, Папа Франциск видит огромный лимузин. Его немного смущает такая роскошь, но потом он вспоминает, что целую вечность не садился за руль, а уж такую машину вообще никогда не водил, и говорит себе: «Ладно, когда еще представится случай…» Смотрит на лимузин и спрашивает водителя:

– Позволите попробовать?

Водитель отвечает:

– Простите, Ваше Высокопреосвященство, очень сожалею, но никак не могу, вы же знаете, процедуры, протокол…

Но всем известно, каков Папа: если что-то взбредет ему в голову, он не отступит. В общем, он настаивает и настаивает, пока водитель не сдается. Папа Франциск садится за руль, выезжает на одно из тех огромных шоссе и… входит во вкус. Он давит на газ: 70 км в час, 120, 180… Наконец раздается сирена, и патрульная машина прижимает лимузин к обочине. Подходит молодой полицейский, смущенный Папа опускает тонированное стекло.

– Минутку, – бормочет побледневший полицейский и бежит к своей машине звонить начальству. – Босс… кажется, у меня проблема.

Теперь, когда я стар, дети – моя отрада

– Что за проблема?

– Ну, я остановил машину за превышение скорости… а там сидит очень важная персона.

– Насколько важная? Мэр?

– Нет, шеф, берите выше…

– Кто может быть выше мэра? Губернатор?

– Нет, еще выше…

– Неужели президент?

– Думаю, поважнее…

– Да кто может быть важнее президента?!

– Послушайте, босс, я точно не знаю, кто это, но скажу одно: его шофер – Папа Римский!

Евангелие призывает нас стать как дети ради нашего спасения (Мф. 18:3)[182] и напоминает, что мы должны вернуть утраченную с возрастом способность улыбаться. Психологи провели исследования и обнаружили, что дети улыбаются как минимум в 10 раз чаще, чем взрослые.

Сегодня ничто не радует меня так, как дети. В детстве у меня были свои учителя радости и смеха, а теперь, на старости лет, моими наставниками часто становятся дети. Встречи с ними волнуют меня больше всего и делают по-настоящему счастливым. А еще – встречи со стариками, которые, отбросив все обиды, благословляют жизнь и наслаждаются ей как вином, выдержанным годами. Они просто неотразимы. Пожилые люди обладают способностью смеяться и плакать как дети. Когда я беру малышей на руки во время аудиенций на площади Святого Петра, они чаще всего улыбаются. Но некоторые, увидев меня в белом одеянии, начинают плакать, думая, что я доктор и собираюсь делать укол. Дети – чемпионы непосредственности и человечности. Они напоминают нам, что, отрекаясь от своей человечности, мы отрекаемся от всего. Когда нам становится трудно искренне плакать или смеяться, тогда и начинается наш закат. Мы словно цепенеем, а в таком состоянии человек не приносит пользы ни себе, ни обществу, ни Церкви. Взрослые часто поддаются искушению сказать детям, чтобы они «не вмешивались куда не следует». Но христианин – это как раз тот, кто вмешивается, действует, побеждает уныние, даже духовное, и готов рисковать.

Наш Бог рождается младенцем и обладает такими качествами счастливых детей, которые заставляют нас восхищаться и благоговеть: Он живет настоящим, все понимает и не суждает, доверчив, любознателен, полон энтузиазма, способен восторгаться и радоваться.

Дурное настроение никогда не было признаком святости, скорее наоборот. Обычно христианская радость идет рука об руку с чувством юмора – это очевидно, например, у святого Томаса Мора, чью «Молитву о добром расположении духа» я читаю каждый день вот уже более 40 лет, или у святого Филиппа Нери, основателя конгрегации ораториев. В середине XVI в. он начал собирать вокруг себя бедных детей, как мальчиков, так и девочек, и приобщать их к богослужениям, одновременно развлекая песнями и играми, которые тоже были частью воспитательного процесса. Как истинный мистик, Нери верил в людей, в их энергию и способность быть вместе. Зная, что эгоисты обычно глубоко несчастны, а большинство бед происходит от безмерного самолюбия, он посвятил себя служению другим, ведь «рай не для ленивых». Один венский социолог добавляет: рай должен быть местом, где смеются от души, куда попадут те, кто спасся от ада отсутствия юмора и чистилища серьезности. Вечно мрачный, ригидный человек зажат, а юмор – прямой путь к обратному, то есть к свободе. Если можешь улыбнуться чему-то, значит, ты способен это изменить. Вот почему дети и святые – великие революционеры, а Господь – величайший из всех: «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1Кор. 1:27).

Юмор – это подлинная мудрость. Он укрепляет связь между людьми, ведь смеяться вместе легко, а в одиночку почти невозможно.

В Южном Судане живет племя скотоводов динка, которое я посетил во время апостольской поездки в феврале 2023 г. Они совсем не так, как мы, реагируют на чужое, незнакомое, в том числе на белых людей, которых называют красными, потому что под африканским солнцем мы обычно выглядим обгоревшими, словно перцы. Если в других местах на чужака смотрят с подозрением, страхом, настороженностью, то динка встречают новое и необычное с улыбкой, а дети – с открытым смехом. Изумление вместо замкнутости. Любопытство вместо предрассудков и скрежета зубов. Хороший урок даже из этой истерзанной земли.

Улыбка ломает барьеры, создает связи, соединяет разные, порой даже противоположные реальности. А поскольку смех заразителен, он легко становится своего рода социальным клеем. Там, где смеются, царит дух мира и согласия, потому что люди проявляют друг к другу искренний интерес, здоровое любопытство, не свойственное zizzanieri[183] – так в Аргентине называют тех, кто прячется в тени и распространяет яд злобы и сплетен, вместо того чтобы открыться свету и дарить окружающим живительный эликсир улыбки. Даже врачи считают смех целебным, поскольку он снижает уровень стресса, повышает количество антител в организме и болевой порог.

Везде и всегда zizzanieri не только разносчики заразы, более или менее осознанно распространяющие зло, которым сами поражены. Это еще и отчаявшиеся люди, лишенные надежды. А отчаяние не смеется – в лучшем случае оно насмехается. В насмешке нет улыбки, потому что она извращает юмор. Тактика насмешки, активно используемая СМИ и даже политиками, есть не что иное, как показатель депрессивного, самодеструктивного общества, в котором потребность разрушать превалирует над стремлением строить, а инстинкт смерти подавляет радость жизни.

А несгибаемая, веселая девочка по имени Надежда – радостная девочка, которая всегда жаждет большего, проникает повсюду, наслаждается жизнью и не бежит, чтобы прибыть, а приходит, чтобы побежать, – знает, в чем наше благо.

Я познакомился с ней в своей семье, она была спутницей моих детских игр. Юношей я обнял ее, и она стала моей невестой той весной, что изменила мою жизнь навсегда. В какой-то темный день потерял ее из виду, думал, что она отдалилась, покинула меня, но это я избегал ее взгляда. А потом дал себе слово следовать за ней всегда, ведь ее небеса уже здесь, на земле.