Пандемия спутала карты всем, и мне в том числе: одни встречи пришлось отменить, другие провести дистанционно, апостольские поездки отложить. Но едва забрезжила возможность, я решил осуществить то, от чего не хотел отказываться ни в коем случае, – посещение Ирака, земли между двух великих рек, родины Авраама. Я должен встретиться с Церковью-мученицей и народом, перенесшим столько страданий, и вместе с другими религиозными лидерами сделать новый шаг к объединению верующих.

Почти все отговаривали меня от этой поездки – первой для понтифика в ближневосточную страну, истерзанную экстремистским насилием и джихадистскими бесчинствами. COVID–19 еще не ослабил хватку: у апостольского нунция в Ираке Мити Лесковара оказался положительный тест на коронавирус. Все источники информации указывали на крайне высокий уровень угрозы безопасности: накануне вылета произошли кровавые теракты.

Но я решил идти до конца во что бы то ни стало. Чувствовал, что должен. Близким говорил, что мне нужно навестить нашего дедушку Авраама, общего праотца иудеев, христиан и мусульман. Если дом деда охвачен огнем, а его потомки гибнут или рискуют жизнью, что может быть правильнее, чем поспешить туда немедленно?

К тому же нельзя было снова обмануть надежды людей, которые 20 лет назад так и не смогли обнять Иоанна Павла II. Он мечтал начать Юбилейный 2000 год[155] именно с этой поездки, но после первоначального согласия Саддам Хусейн запретил визит.

Я хорошо помнил ту несбывшуюся мечту. Как и пророчество святого Папы, который три года спустя, уже старый и больной, делал все возможное, включая воззвания и дипломатические инициативы, чтобы предотвратить новую войну. Войну, которая под предлогом так и не найденного оружия массового уничтожения принесла смерть и разрушения, ввергла страну в хаос и на десятилетия превратила ее в гнездо терроризма.

Народ и Церковь Ирака ждали слишком долго. Необходимо было приложить все усилия, чтобы по крайней мере вырвать этот регион из тисков смирения с бесконечным конфликтом, неограниченной властью сильных и беззаконием. Особенно теперь, когда пандемия словно вычеркнула иракский кризис, как и многие другие, из мировой повестки дня.

Возможно, последним решающим толчком для меня послужила история Надии Мурад. С этой молодой женщиной езидского происхождения, будущим лауреатом Нобелевской премии мира 2018 г., я встретился еще в 2017-м, в Ватикане, вместе с архиепископом Полом Галлахером, секретарем по отношениям с государствами и международными организациями. «Я хочу быть последней девушкой в мире с подобной судьбой», – сказала мне тогда Надия. Ее история чудовищна, хоть и не единственная в своем роде. Молодую жизнь в одночасье перечеркнул августовский день 2014 г.: 21-летнюю девушку похитили на севере Ирака во время геноцида, который самопровозглашенное «Исламское государство»[156] развязало против этнических меньшинств, особенно против езидов. Боевики с дикой жестокостью ворвались в деревню Кочо, где жила Надия, подожгли дома, согнали взрослых мужчин и расстреляли из автоматов Калашникова 600 человек. Женщин увезли в автобусах с затемненными стеклами. В тот день Надия потеряла мать и шестерых братьев. А дальше для девушки и ее сестер начались новые мучения: лишенную человеческого достоинства, ее продали на невольничьем рынке другим боевикам, которые насиловали ее и снова перепродавали. Почти чудом после четырех месяцев пыток ей удалось бежать, а в ноябре следующего года она попала в Германию по гуманитарной программе. Уже через несколько месяцев Надия выступала в Совете Безопасности ООН, ведя борьбу против торговли людьми, и с тех пор это стало делом всей ее жизни.

Я слушал ее рассказ, читал книгу, которую она написала[157], и ее слова продолжали жить во мне. Наряду с серьезными размышлениями они стали почвой, на которой мое решение ехать окончательно созрело.

Позже я снова встретил Надию в Ираке, а потом еще раз в Доме святой Марфы. Меня восхищает ее борьба, не знающая предубеждений. Я выслушал также множество других страшных историй о зверствах ИГИЛ.

Город Мосул стал кровоточащей раной в моем сердце. Еще увидев его с вертолета, я словно получил удар кулаком в грудь.

Вид Мосула поразил меня до глубины души

Один из древнейших городов мира, хранивший память о сменявших друг друга цивилизациях, символ мирного сосуществования разных народов и культур – арабов, курдов, армян, туркмен, христиан, сирийцев, – предстал передо мной в руинах после трех лет оккупации «Исламским государством»[158].

С высоты город казался мне рентгеновским снимком ненависти, а это одно из самых разрушительных чувств нашего времени. Ненависть сама создает прецеденты для своего возникновения: политика, правосудие и, как ни кощунственно, религия становятся лицемерными масками, временными прикрытиями. А потом, как в прекрасных стихах польской поэтессы Виславы Шимборской, «уж она [ненависть] понесется»[159].

И даже после той катастрофы ветер ненависти все еще не утих.

Сразу по прилете в Багдад, за день до посещения Мосула, меня предупредили об опасности. Полиция передала жандармерии Ватикана данные британской разведки: женщина-смертница с поясом, начиненным взрывчаткой, направлялась в Мосул, чтобы подорвать себя во время папского визита. На полной скорости туда также мчался заминированный фургон.

Но поездка продолжилась.

В президентском дворце Багдада состоялись встречи с представителями власти. Встреча с епископами, священниками, монахами и катехизаторами прошла в соборе Саидат аль-Неджат (Пресвятой Девы Марии Заступницы), где 11 лет назад, в 2010 г., были убиты два священника и 46 верующих, – сейчас рассматривается вопрос об их беатификации.

Затем – встреча с религиозными лидерами страны на равнине Ур, в пустыне, где руины дома Авраама соседствуют со ступенчатой башней великолепного шумерского зиккурата. Христиане разных Церквей, мусульмане (шииты и сунниты), езиды – все собрались под одним шатром в духе Авраама, чтобы напомнить себе и друг другу, какое величайшее кощунство – осквернять имя Божие ненавистью к брату. Враждебность, экстремизм и насилие всегда предают религию. Люди, особенно верующие, должны превратить орудия ненависти в орудия мира, разоблачить темные махинации вокруг денег и торговли средствами вооружения, найти мужество поднять взор к звездам Авраамова обетования.

Еще раньше я побывал в священном городе Эн-Наджафе – историческом и духовном центре шиитов, где покоится Али, двоюродный брат пророка Мухаммеда. Там состоялась встреча за закрытыми дверями, которой я придавал огромное значение, потому что она должна была стать вехой на пути межконфессионального диалога и взаимопонимания между народами. Святой Престол готовил встречу с великим аятоллой Али ас-Систани десятилетиями, но никому из моих предшественников не удалось довести это дело до конца.

Босиком в резиденции аятоллы ас-Систани в Эн-Наджафе

Аятолла ас-Систани принял меня в своем доме как брата. На Востоке этот жест красноречивее любых заявлений и документов, поскольку символизирует дружбу, принадлежность к одной семье. Это согрело мою душу и стало великой честью, ведь раньше аятолла никогда не принимал глав государств и не вставал навстречу гостю, но в тот день, что весьма знаменательно, он поднимался несколько раз. В ответ, с таким же чувством уважения, я снял обувь, прежде чем войти в его обитель. Передо мной предстал мудрый, глубоко верующий человек, встревоженный насилием и неустанно возвышающий голос в защиту слабых и гонимых, утверждающий святость человеческой жизни и важность единства народа. Я почувствовал его обеспокоенность смешением религии и политики и особую антипатию, которую и сам разделяю, по отношению к «государственным клирикам». В то же время звучит общий призыв к великим державам: отказаться от языка войны и отдать приоритет разуму и мудрости. Особенно запомнилась одна его фраза, которую я унес с собой как драгоценный дар: «Люди либо братья по вере, либо равные по сотворению». В братстве уже заложено равенство, но в любом случае ниже равенства опускаться нельзя. Поэтому, как и подлинное развитие, путь к миру никогда не может быть бинарным, основанным на противопоставлениях, а только инклюзивным, построенным на глубоком взаимном уважении.

Когда на следующий день я спросил у жандармерии о судьбе террористов, командир ответил лаконично: «Их больше нет». Иракская полиция перехватила и ликвидировала их. Это тоже глубоко потрясло меня: еще один ядовитый плод войны.

На площади Хош аль-Биа (Соборной, или площади Четырех Церквей) в Мосуле, где руины красноречиво говорят о драме целого народа, а также в Каракоше на Ниневийской равнине, где крупнейшая христианская община страны жила перед лицом ярости «Исламского государства», разрушившего дома, превратившего церковь Непорочного Зачатия в мишень, вынудившего бежать 120 000 христиан, многие из которых оказались в качестве перемещенных лиц в Иракском Курдистане, все убедительно свидетельствовало о том, что, хотя трагическое оскудение паствы Христовой – невосполнимая утрата для этой общины, Церковь была и остается живой, а Христос действует в Своем страдающем и верном народе.

Сколько примеров мужества я встретил в той поездке. Сколько святых рядом с нами.

Помню мать, потерявшую сына при бомбардировках ИГИЛ[160]. Первыми ее словами, обращенными ко мне, были: «Я прощаю». Несмотря на чудовищные трудности, на глубочайшие раны прошлого и настоящего, терроризм и смерть не сказали последнего слова. И никогда не скажут. Братство сильнее братоубийства, мир сильнее войны, надежда сильнее смерти.

Пока я жив, Ирак навсегда останется со мной. Мы должны быть достойны подвига тех христиан и жертв целого народа.

Когда пандемия, благодаря вакцинам, начала отступать, зазвучали настойчивые призывы сделать их доступными во всех уголках планеты, особенно для самых уязвимых и бедных. Эта поездка стала благословением и новым стимулом еще глубже понять реальность нашей взаимозависимости, а с ней – необходимость вакцины не только для тела, но и для души, для сердца.

Пандемия COVID–19 заставила нас столкнуться и с чумой равнодушия, и с суровой истиной: мы пришли в этот мир не для того, чтобы умирать, а для того, чтобы создавать жизнь и заботиться о ней. Мы осознали, что воспитание заботливости составляет основу нашего выживания. Мы должны заботиться о творении, о ближних, об отношениях между нами. Кроме того, пандемия показала, насколько преступной и бессмысленной может быть болезнь глобального эгоизма. Но она также дала понять, что лекарство существует.

В эссе о бесполезности эгоизма американский писатель Джордж Сондерс призывает нас быть терпеливыми прежде всего к самим себе: «Ищите самые действенные лекарства от эгоизма, ищите их неустанно, пока живы; найдите то, что освобождает вас и выявляет самую любящую, щедрую и бесстрашную версию себя. Ищите это так, словно нет ничего важнее»[161]. Эгоизм не только потенциально преступен, но и контрпродуктивен.

Незадолго до вылета в Багдад ко мне пришли 12 иракских беженцев, принятых Общиной святого Эгидия. Их сопровождал папский раздатчик милостыни кардинал Краевский. У одного мужчины вместо ноги был протез – во время бегства его переехал грузовик. Миграция подразумевает двойное право: во-ервых, найти условия для достойной жизни на родине и, во-вторых, уехать, если таких условий нет. Я не мог не думать об этом, проезжая по Каракошу среди толп молодежи, у которой отняли все, кроме надежды. И тем не менее даже перед лицом подобного ада мир так и не осознал эту универсальную истину.

Однажды, рассуждая о демографической зиме в Италии, социолог сказал мне: максимум через 40 лет нам придется привлекать иностранцев, чтобы они работали и своими налогами оплачивали наши пенсии. Это касается многих стран Европы и Запада.

Но во многом миграцию продолжают воспринимать как вторжение, играют в пинг-понг судьбами людей, которые на самом деле необходимы и для нашего спасения. Такое отношение не только глубоко бесчеловечно, но и саморазрушительно.

Все острее необходимость принять конкретные меры, чтобы люди могли достойно жить в своих странах. И одновременно необходимо принимать меры для защиты права на миграцию. Ключ к решению проблемы – интеграция. Швеция стала одним из первых образцовых примеров еще 40 лет назад. Я убедился в этом на собственном опыте: сколько моих оотечественников-аргентинцев, а также уругвайцев и чилийцев нашли там убежище во времена военных диктатур. Некоторым я лично помог бежать. Этих людей приняли, и они успешно интегрировались. И когда в 2016 г. я приехал в Лунд на экуменическую встречу в память о Реформации 1517 г., в аэропорту меня сопровождала представительница правительства, министр культуры и демократии Алис Ба Кунке, которая, будучи дочерью шведки и мигранта из Гамбии, обладала прекрасными африканскими чертами. Эта мигрантка во втором поколении настолько хорошо интегрировалась, что стала министром. Подобные истории должны служить примером, они укоренены в основании и истории Европы, где миграция и взаимодействие всегда были важнейшими элементами культурного и политического развития. Ливан, Иордания и некоторые другие страны также демонстрируют примеры щедрости…

С такими мыслями через несколько месяцев после посещения Ирака я отправился на остров Лесбос, где находится крупнейший в Европе лагерь беженцев Мория, который слишком долго являлся красноречивым свидетельством провала миграционной политики Старого Света. Я уже посещал это место пятью годами ранее, в 2016-м. Это была короткая поездка вместе с патриархом Константинопольским Варфоломеем и архиепископом Афинским Иеронимом по приглашению премьер-министра Греции Алексиса Ципраса, человека, которого я глубоко уважаю, политика, умеющего бороться за благо своего народа. «Мы увидим величайшую гуманитарную катастрофу после Второй мировой войны», – сказал я тогда.

Лагерь сразу предстал передо мной как дантовский круг ада – израненные люди, лохмотья, грязь, ржавый металл, боль. Беженцы прибыли из Ирака, Афганистана, Сирии, Африки и многих других стран. Среди них было немало детей, в том числе тех, кто видел, как их родители и друзья утонули в море, добираясь сюда. Одна девочка держала плакат с надписью: «Мы езиды, нам нужна помощь, помощь, помощь». Трижды. В тот день мы обнимали, гладили по головам, пожимали руки всем подряд. Помню историю молодого человека, мусульманина, женатого на христианке. У них было двое детей, они любили и уважали друг друга, рассказывал он сквозь слезы, не переставая плакать. Но однажды террористы ворвались в их дом, и его жену, которая отказалась отречься от веры, зарезали у него на глазах. Сознательная мученица среди тысяч мучеников поневоле…

Именно там, в Мории, премьер-министр Ципрас рассказал мне о трех семьях сирийских беженцев. Документы у них были в порядке, но найти страну, готовую их принять, никак не удавалось. Всего 12 человек, шестеро из которых – дети.

На острове Лесбос в лагере беженцев Мория

«Я заберу их с собой», – сказал я. Мы быстро подготовили документы, получили визы Греции и Италии, и через три часа все они, гости Ватикана и Общины святого Эгидия, были в самолете на пути в Рим. В полете они рассказывали свои истории о том, как потеряли все – дом, работу, воспоминания.

Рами и Сухила были из Дайр-эз-Заура, города, расположенного недалеко от границы с Ираком. Во время гражданской войны в Сирии джихадисты устроили в этом регионе жесточайшую резню. Рами – учитель, Сухила – швея. С тремя детьми они с огромным риском добрались до Греции через Турцию.

Осама и Вафа жили в Замалке, пригороде Дамаска, откуда бежали в день, когда их дом разбомбили. С ними были двое детей. Младший долго не мог говорить из-за пережитой травмы и до сих пор каждую ночь просыпается с криком.

Еще одна семья – Хасан и Нур. Он ландшафтный архитектор, она агроном, из сирийско-палестинской семьи. Они бежали из-под Дамаска с двухлетним сыном. «До войны, – рассказала Нур Эсса, – моя страна была символом мирного сосуществования. Мы мусульмане, но среди наших лучших друзей – христиане, друзы и алавиты. Мы вместе праздновали и Рождество, и Ураза-байрам. Потом мужа призвали в армию, но ни он, ни я не хотели убивать своих братьев». Их одиссея длилась месяцами: бегство от бомбежек, плен у контрабандистов, затем у боевиков ИГИЛ и приспешников режима, тяжелое морское путешествие. По пути их неоднократно разворачивали, лодка перевернулась. «Только мир свят, – говорит Нур. – Война – это мерзость».

Несмотря на шок от пережитого, после приземления все боялись выходить из самолета – страх еще парализовал их, хотя спасение было уже близко. Помню телефонный разговор с Ципрасом перед самым вылетом. Прощаясь, он упомянул еще об одном списке беженцев с готовыми документами и добавил: «Но я понимаю, что ваш самолет забит под завязку». «Не волнуйтесь, – ответил я, – найдите способ отправить их, а я приму». И через пару месяцев еще девять сирийских беженцев прилетели в римский аэропорт при содействии МВД Греции. А в декабре 2019 г. при участии Службы папских милостей с Лесбоса прибыли еще 43 беженца, на этот раз из Афганистана, Камеруна и Того.

В Риме Нур Эсса получила диплом биолога и теперь работает в детской больнице Младенца Иисуса. Женщина, чей ребенок едва не погиб в Средиземном море, теперь спасает жизни других детей в ведущем центре диагностики и лечения редких заболеваний.

Я вернулся на этот остров в Эгейском море еще раз в конце 2021 г., потому что для меня он олицетворяет вызов крушению нашей цивилизации, которое мы должны предотвратить любой ценой. Мы больше не можем позволить этому лабиринту контейнеров, отвергнутым людям, попранному братству представлять нас, демонстрировать позор Европейского союза. Мы больше не можем допускать, чтобы Средиземноморье, тысячелетиями объединявшее разные народы и страны, превращалось в холодное кладбище без могильных плит, чтобы Mare Nostrum[162] становилось Mare Mortuum[163], ареной противостояния, а не местом встречи. У тех, кто боится людей, которых я увидел на Лесбосе, никогда не хватало мужества посмотреть им в лицо, заглянуть в глаза детей.

Помню женщину, которая держала на руках маленькую дочку с так называемой заячьей губой. Этот порок развития приводит к серьезным последствиям, вплоть до инвалидности, если своевременно, желательно до года, не провести операцию. Я хотел помочь, но не знал, как действовать в такой ситуации. Попросил командира жандармерии связаться с руководством больницы Младенца Иисуса, и мать с дочерью отправились туда в тот же день. Для меня это стало великой Божьей милостью.

Мы должны питать надежду добрыми делами, а не уповать на демонстрацию силы. И любой ценой избегать пропаганды, внушающей обществу страх перед «чужими». Эта пропаганда далеко не безобидная, она питается щедро финансируемыми войнами, тайными махинациями с торговлей оружием, экономическими сделками за счет простых людей.

Нужно бороться с глубинными причинами, а не с несчастными жертвами, которым приходится расплачиваться за последствия. Для этого необходимо подходить к эпохальным переменам с широким взглядом, понимая, что жалкие электоральные интересы не означают простые решения сложных проблем.

В первую очередь мы должны четко осознавать, что, отвергая бедных, мы отвергаем мир и тем самым обрекаем себя на гибель. Горький исторический опыт показывает: замкнутость, изоляция и воинствующий национализм всегда оборачиваются катастрофой и для тех, кто его проповедует.

2021 г. выдался особенно тяжелым и для меня лично. Я давно страдал от сильных болей в животе и лихорадки, и во второй раз после 1957 г. опытный врач спас мою жизнь. Хотя другие врачи советовали продолжать лечение антибиотиками, Массимилиано Страппетти (теперь мой личный помощник по вопросам здравоохранения) решительно заявил: «Вам необходима операция». Его настойчивость оказалась решающей: удаляя дивертикулярный стеноз, причинявший мне страдания, хирурги обнаружили некротическую ткань. В июле я перенес трехчасовую операцию на поперечной ободочной кишке, а через два года потребовалось повторное вмешательство: меня снова вскрыли и тщательно промыли спайки. Я видел запись этой процедуры – не хватало только мыла.

На какое-то время это меня притормозило, даже немного угнетало психологически, но разум оставался ясным, а исполнение должностных обязанностей – следить за проектами, давать указания – помогло продержаться. Сейчас я в порядке, ограничений в питании нет, а простая истина в том, что я стар. Гоналгия (боль в коленном суставе) стала для меня самым тяжким физическим унижением. Поначалу мне было неловко пользоваться инвалидным креслом, но старость никогда не приходит одна и нужно принимать ее такой, какая она есть: Церковью управляют головой и сердцем, а не ногами. Дважды в неделю я посещаю сеансы физиотерапии, опираюсь на трость, прохожу столько, сколько могу, и двигаюсь вперед. Но главная моя опора – это Господь: Его жезл и Его посох «успокаивают меня» (Пс. 22:4). И пусть я не могу бегать, как в юности, я знаю, что Он идет со мной, не отступит и не покинет меня (Втор. 31:6–8).

Всякий раз, когда Папа болеет, в Ватикане чувствуется легкий ветерок конклава, но реальность такова, что даже в дни операций я ни разу не думал об отставке. Тем не менее такая возможность всегда существует. Сразу после избрания я подал камерарию письмо об отставке по медицинским причинам, если таковые появятся, – точно так же поступил и Павел VI. И если это когда-нибудь случится, я останусь в Риме как епископ на покое.

В начале понтификата мне казалось, что он будет недолгим – три-четыре года максимум. Я даже сказал об этом в интервью мексиканскому телевидению. Это было смутное, но довольно сильное предчувствие, порожденное убеждением, будто меня избрали лишь для того, чтобы побыстрее завершить конклав, другого объяснения я не находил. Я не думал, что напишу четыре энциклики, все эти письма, документы, апостольские наставления, да еще совершу столько поездок – более чем в 60 стран. Первая из них, в Бразилию, стала для меня серьезным потрясением. И все же я это сделал и выжил.

Правда в том, что часы жизни – в руках Господа. А я тем временем иду вперед.

Я чувствую, что вся моя жизнь пронизана надеждой, и даже в самые мрачные моменты (при этих словах вспоминаю темную ночь в Кордове, куда вернулся в качестве исповедника между 1990 и 1992 гг.) никогда не терял ее. Никогда, в том числе в период папства, даже в самых запутанных и сложных обстоятельствах. Например, история с куплей-продажей здания в Лондоне, так называемый скандал на Слоун-авеню, была очень болезненной, по-настоящему скверной страницей моей жизни, но я всегда чувствовал, что должен идти вперед, ничего не скрывая. Решения в этой сфере давались нелегко, я знал, что возникнут проблемы, но был уверен: правду нельзя прятать никогда, а непрозрачность – всегда худший выбор.

Итак, вперед.

Время неумолимо: не успеешь ухватить сегодняшний день, как он уже становится вчерашним; хочешь поймать завтра, а оно еще не наступило. Эти годы понтификата, когда я смотрел в будущее, прошли в напряжении. Но старость, помимо прочего, время благодати и даже роста и развития: пожилые люди способны понимать самые сложные ситуации, вот почему их молитва часто бывает такой сильной и действенной.

Путь Церкви, вся наша жизнь с ее радостями и надеждами зависят от Господа, а не от комфорта или веяний времени. И когда мы немного устаем, Господь знает, как поддержать нас.