Передо мной во дворце Апостольской нунциатуры в Киншасе стояла девушка. Она приехала из провинции Северное Киву, где находятся крупнейшие в Демократической Республике Конго месторождения олова и огромные золотые рудники. Я не смог посетить этот край во время моего 40-го международного апостольского визита в феврале 2023 г., потому что там много лет свирепствует чудовище войны. История, которую собиралась рассказать эта девушка, была страшной, и ей понадобилась поддержка подруги, стоявшей рядом. «Меня зовут Бижу Мукумби Камала, мне 17 лет, но мой путь страданий начался в 14. Это случилось в Мусенге, одной из деревень в Валикале. Когда мы шли за водой к реке, нас схватили повстанцы. Отвели в лес, и каждый выбрал себе жертву. Командир выбрал меня. Насиловал как животное, по несколько раз в день, причиняя невыносимые муки. Кричать было бесполезно, потому что никто не мог прийти на помощь. Это длилось год и семь месяцев, пока мне чудом не удалось бежать. Подруги, похищенные вместе со мной в тот день, так и не вернулись». Девушка кладет у алтаря циновку, как та, на которую швырял ее палач. Затем слово берет Ладислас, ее ровесник. Он рассказывает о брате, убитом неизвестно как, и об отце, которого зарезали у него на глазах, а отрубленную голову бросили в корзину. С тех пор Ладислас не может спать. Мать похитили. «Она не вернулась, мы не знаем, что с ней сделали. Я и две младшие сестренки остались сиротами». Потом говорит Эмельда. И Дезире. И Леони, которая учится в начальной школе, – она несет к распятию нож, такой же, каким зарезали всю ее семью. Галерея ужасов, убийств, изнасилований, разрушений, грабежей, немыслимой бесчеловечности. Сколько сирот. Я потрясен… безмолвствую перед этой бездной страдания.

Безмолвствую, как в Аушвице семь лет назад. Безмолвие и молитва.

«Señor ten piedad de tu pueblo. Señor, perdón por tanta crueldad!»[143]

Безмолвствую, как с Лидией Максимович. Она была одной из 3000 детей, которых Йозеф Менгеле использовал как подопытных кроликов для своих евгенических экспериментов в концентрационном лагере Биркенау.

Дедушку и бабушку Лидии сразу отправили в газовые камеры, маму – на каторжные работы, а саму Лидию определили в детский барак. Ей было пять лет. Три года назад, в 81 год, она пришла поприветствовать меня в соборе Святого Петра. Закатала рукав и показала вытатуированный на коже номер: 70072. Что я мог сказать? Я просто молча поцеловал эту руку. В бездне страдания выжили только 200 детей из 3000, когда 27 января 1945 г. лагерь освободили.

Безмолвие в бывшем концентрационном лагере Аушвиц-Биркенау

В Аргентине нашли убежище множество евреев, спасавшихся от преследований, – по меньшей мере 250 000 человек перебрались туда со второй половины XIX в. и до конца Второй мировой войны. А еще раньше приезжали выходцы из Марокко, Османской империи, Сирии, позднее – из Египта. В баррио моего детства они были частью повседневной жизни – друзья по играм, родители моих товарищей. С детских лет, а потом с той же естественностью в сане священника, архиепископа и кардинала я завязывал искренние дружеские отношения с простыми людьми, представителями еврейской общины и раввинами Буэнос-Айреса. Так было и с Авраамом Скоркой, ректором раввинской семинарии и раввином общины Беней-Тиква в районе Бельграно. Вместе мы записали около 30 телепередач о Библии, которые транслировались на канале архиепископства[144]. В начале февраля 2013 г. мы попрощались перед летними каникулами, договорившись о следующей записи в марте, – темой программы должна была стать дружба. Но Дух, как известно, меняет ход событий, вмешиваясь в самых неожиданных обстоятельствах… Та передача так и не состоялась, потому что в марте я не вернулся в архиепископство. Авраам оказался одним из первых, кому я позвонил вечером того дня, когда был избран епископом Рима. «Меня здесь задерживают, запиши мой новый адрес», – сказал я ему. Океан между нами не помешал нашей крепкой дружбе, ведь она закалилась в делах служения человеку, которое мы оба считаем наивысшей формой служения Богу.

Диалог между иудеями и христианами должен быть не просто межконфессиональным, но семейным. Мы связаны друг с другом перед лицом единого Бога и призваны своими поступками свидетельствовать о Его любви и мире. Совместно с еврейской общиной Буэнос-Айреса мы осуществляли множество культурных, религиозных и благотворительных инициатив. Строили столовые для бедных, которыми совместно управляли раввины и христианские священники. Вместе мы пережили и боль в долгую, страшную ночь диктатуры, обрушившейся на нашу страну. Из 30 000 аргентинских desaparecidos, почти всегда проходивших через камеры пыток, где на стенах нередко висели портреты Гитлера, по меньшей мере 2000 принадлежали к еврейской общине, а у многих были еврейские корни. Они тоже были нашими друзьями и братьями. Нашими «старшими братьями и сестрами».

В Киншасе я целую изувеченные руки и ноги. Глажу головы. Прислушиваюсь к шепоту. Меня поражает мужество этих людей: их слезы – мои слезы, их боль – моя боль. И все вместе мы говорим: хватит! Довольно зверств, позорящих все человечество! Хватит считать Африку бездонным рудником или землей, которую можно грабить! Довольно позора и лицемерия бизнеса, который процветает на крови, провоцируя насилие и смерть!

С конца 1990-х война в Конго унесла более 5 млн жизней. Это крупнейший конфликт после Второй мировой войны: незаживающие годами раны, в которых при скандальном участии транснациональных корпораций и иностранных держав сплетаются этнические противоречия в кровавой конкуренции за природные богатства и власть.

Сотни тысяч погибших, миллионы беженцев и перемещенных лиц – таков итог войны в Южном Судане, самой молодой стране на планете, где мирное соглашение 2018 г. до сих пор не реализовано в полной мере. Сотни тысяч людей потеряли близких и крышу над головой, семьи разлучены навсегда, дети, старики, женщины, мужчины перенесли невообразимые страдания.

Во время моего визита в Уганду в 2015 г. президент Южного Судана Салва Киир Маярдит попросил о внеплановой встрече и я принял его ночью в Кампале. Потом, в апреле 2019 г., мы встретились вновь в Доме святой Марфы вместе с вице-президентом Риеком Мачаром, лидером оппозиции, и Ребеккой Ньянденг де Мабиор, вдовой погибшего южносуданского лидера Джона Гаранга де Мабиора. Это был духовный ретрит, организованный совместно с архиепископом Кентерберийским Уэлби и председателем Генеральной ассамблеи Пресвитерианской церкви Шотландии Джоном Чалмерсом. По окончании встречи, нарушив протокол, я в душевном порыве опустился на колени и поцеловал ноги всем лидерам Южного Судана. «Храните мир», – умолял я их как брат.

На коленях перед лидерами Южного Судана с мольбой о мире

Я никогда не устану это повторять: мир возможен. Он является непременным условием соблюдения прав каждого человека и всестороннего развития народов. Молюсь, чтобы семена того духовного ретрита созрели и принесли плоды. Я знаю, как много трудностей на этом пути. Даже накануне моего визита в Джубу 3 февраля 2023 г. в качестве паломника примирения оружие не умолкало. И все же мы должны продолжать: бороться и обличать, чтобы в этой дорогой мне стране и повсюду живительный путь к миру не преградили потоки насилия, болото коррупции и пустыня нищеты. Коррупция, расхищение природных богатств, отсутствие демократии – это сообщники ужаса. И молчание – тоже.

Когда Лилиану Сегре, пожизненного сенатора Итальянской Республики, спросили, какое слово следует написать на платформе № 21 миланского вокзала, откуда после позорных расовых законов отправлялись эшелоны с людьми в нацистские лагеря, она не колебалась. «Равнодушие», – ответила женщина, которой было всего 13, когда ее вместе с дедушкой, бабушкой и отцом отправили в Аушвиц. Отца она больше никогда не видела. Никому в голову не приходило такое слово. Но именно при трусливом равнодушии многих тогда погибли по меньшей мере 15 млн человек, и именно с нашего молчаливого согласия при глобальном безразличии творятся сегодняшние бойни.

Язык ужаса, насилия, нищеты и распада, язык «долины смертной тени»[145], в которую сворачивает путь человечества, питается почти всегда одними и теми же словами, но еще чаще – молчанием, ведь равнодушию и голоса не нужно: меня это не касается, это не мои проблемы, лучше отвернуться и пройти мимо…

Спасать только себя, заботиться только о себе, думать только о себе – вот рефрен человечества, распявшего Господа (Лк. 23:35–37), симптом серьезной болезни общества. Эгоизм не только противоречит христианству, но и саморазрушителен. Близорукость эгоизма, лишенного воображения и творческого начала, заставляет тратить на вооружение, конфликты и экологические катастрофы несоизмеримо больше, чем это допустимо. «Когда народы истощены физически, они уже наполовину обескровлены финансово. Убийство стоит денег, самоубийство требует расходов. Глупость – это роскошь. А еще – интеллектуальное прикрытие ненависти», – писал о бессмысленности войны Иджино Джордани, сооснователь Движения фоколяров[146] и предтеча Второго Ватиканского собора.

Эгоизм – это глупость.

Все взаимосвязано и соединено невидимыми нитями. И сегодня – как никогда прежде. Эта непреложная истина лежит в основе двух социальных энциклик моего понтификата – Laudato si’ и Fratelli tutti[147].

Пандемия коронавируса, охватившая мир в начале 2020 г., должна была еще раз научить нас этому.

Известие об окончании войны; первый шаг человека по поверхности небесного тела; падение стены, 30 лет разделявшей сердце Европы; террористическая атака, когда два самолета врезаются в небоскребы, образуя кратер, поглотивший тысячи жизней в акте бессмысленного разрушения… Есть новости, которые кристаллизуют мгновение и навсегда запечатлевают в памяти каждого из нас время и место.

Но тогда все было иначе – и в Доме святой Марфы, и повсюду. Это нарастало постепенно. Все началось с сообщений о странной пневмонии в многомиллионном городе Центрального Китая Ухане в провинции Хубэй. Поначалу это была незначительная новость, которая, однако, день ото дня набирала обороты. Все новые случаи заражения, причем многие заболевшие работали на рынке морепродуктов и животных. В первые февральские дни, читая Angelus[148], я вознес молитвы «за китайских братьев, страдающих от этой жестокой болезни». Тогда еще казалось, будто вирус – изолированное явление, но уже в феврале именно Италия с ужасом поняла, что это не так. На севере страны, в Ломбардии, больницы внезапно переполнились, а вирус, словно рой саранчи, перемещался из региона в регион, из страны в страну. День ото дня ситуация становилась все более тревожной: люди молят о помощи с балконов, медицинские учреждения не справляются с нагрузкой, тысячи умерших. К 11 марта болезнь охватила уже 114 стран и Всемирная организация здравоохранения официально объявила о пандемии. Человечество вспомнило давно забытые слова: изоляция, карантин. Вой сирен скорой помощи стал символом опустевших улиц и разобщенного человечества, запертого по домам, а порой – в новых лазаретах. По истечении трех лет число жертв оценят более чем в 20 000 человек. Сопоставимо с мировой войной.

Пандемия заставила нас ощутить свою личную и социальную хрупкость, но одновременно еще раз показала: среди бурь истории все мы в одной лодке.

Как и для всех, для меня это поначалу стало временем бессилия. Хотелось сделать так много, а я чувствовал себя запертым в клетке – расписание неизбежно подчинялось антикоронавирусным мерам: воскресный Angelus из библиотеки Апостольского дворца, а не с балкона, в прямой трансляции на экраны, установленные на площади Святого Петра; утренняя месса без прихожан. Тогда я еще больше предался молитве. Почувствовал всеобщую насущную потребность в ней.

Я иду к церкви Сан-Марчелло-аль-Корсо по опустевшим из-за пандемии улицам Рима

И вот в один из мартовских дней, предупредив в последний момент охрану и директора пресс-службы, я покинул Дом святой Марфы и отправился в базилику Санта-Мария-Маджоре, зная, что Дева Мария – Спасительница народа Римского – вновь примет наши страдания и раны. Я чувствовал, что могу вверить Ее материнской заботе себя, город, Италию, весь мир.

Я долго стоял перед этой дорогой моему сердцу иконой, автором которой традиционно считается святой Лука – евангелист и покровитель художников. Потом по почти безлюдному Риму, озаренному первым весенним солнцем, в сюрреалистической тишине, нарушаемой лишь шуршанием велосипедов да криками чаек, я пошел по улице Корсо к церкви Сан-Марчелло. Там хранится распятие, которое в 1522 г., во времена Великой чумы, пронесли по городским кварталам.

Эта икона Богородицы и чудотворное распятие, которые хранят на себе зримые следы любви и страданий всех, кто к ним прикасался, были со мной и две недели спустя. Тогда, под прицелами телекамер всего мира, я шел через пустую, блестящую от дождя площадь Святого Петра, готовясь прочесть молитву Statio Orbis[149], чтобы ответить на пандемию силой духа, сострадания и нежности.

Я шел один, но в сердце чувствовал боль всех людей, их шаги отдавались в моих, можно сказать, я ощущал их ноги в своих ботинках. В той тишине слышался отзвук мольбы миллионов и всеобщая жажда надежды. «Вечером того дня» (Мк. 4:35) настало время бури, срывающей маски с ложной и напускной уверенности. Все вместе мы, как за якорь, ухватились за Христа, способного победить страх и дать опору. «Meté mano»[150], – говорил я Ему словами, которые часто использую в молитве: «Mettici mano[151], прошу Тебя. Ты уже делал это в XVI веке, Ты знаешь, что происходит и как помочь». Время от времени мой взгляд обращался к правой колоннаде и памятнику мигрантам и беженцам, который я распорядился установить там год назад, чтобы здесь, в сердце христианского мира, он помогал нам не только принять евангельский призыв к гостеприимству, но и прочитать знамения времени. Эта бронзовая скульптурная композиция, изображающая людей разных возрастов, культур и исторических эпох, называется «Ангелы неузнанные» (англ. Angels Unawares)[152]. Люди в лодке стоят плечом к плечу, их лица отмечены драмой бегства от опасности, страхом неведомого будущего. Теперь все мы оказались в одной лодке, охваченные общей тревогой, не зная, сколько из нас доберется до берега и когда. Мы были вместе. Поэтому на той площади я никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким. Я поцеловал распятие, и это вселило в меня надежду, как всегда. Просил Господа отвести зло Своей рукой и даровать нам благодать и силы, чтобы найти новые формы братства и солидарности даже в этих трагических обстоятельствах. С самого начала во мне и во всей Церкви насущная потребность в молитве шла рука об руку с неотложностью служения, особенно самым уязвимым и нуждающимся: бездомным, заключенным, больным, старикам.

Церковь откликнулась, внесла свой вклад.

Помню звонок одного епископа, человека довольно строгих правил.

– У меня проблема, – взволнованно сказал он. – Меня не пускают в больницы и дома престарелых на исповедь. Что делать?

Я предложил ему вспомнить, что происходит на тонущем корабле: даже если судно идет ко дну, священник с кормы может благословить всех сразу, на расстоянии.

– И ты можешь благословить всех от входа, из вестибюля, – сказал я.

– А как быть с причастием? – спросил он.

– Можешь передать Святые Дары в запечатанном конверте медсестре, и она причастит больных.

Тот епископ не щадил себя. Перед лицом человеческого страдания мы сумели организоваться, измениться.

Сколько мирян и священников проявили мужество служения, заботясь об одиноких, принося утешение и лекарства, воплощая собой прекрасный лик доброй, любящей Церкви… После первого года пандемии только в Италии почти 300 священников покинули этот мир, и дело тут не в преклонном возрасте – они заплатили собственной кровью за близость к пастве, за присутствие в местах наибольшего риска заражения. А сколько мучеников среди врачей и медсестер, сколько невоспетых героев! Жизни каждого из нас поддерживали и спасали люди, чьи имена обычно не попадают в газетные заголовки, те, кто не появляется на подиумах и в шоу, но творил решающие события нашей истории: медики, работники супермаркетов, уборщики, водители, полицейские…

Не растерять уроки пандемии – единственный способ достойно почтить, без пустой риторики, жертвы стольких людей.

Первый урок: мир должен быть предпосылкой, а не следствием. Я незамедлительно поддержал резолюцию 2532 Совета Безопасности ООН, которая впервые в истории единогласно призывала к глобальному прекращению огня и открытию гуманитарных коридоров для помощи наиболее уязвимой части населения. Это осознание в очередной раз доказывает, что война всегда отдаляет любое решение, усугубляет каждую проблему, превращая ее в гноящуюся рану, порой неизлечимую. Война может отнять все.

Второй урок касается нашей взаимозависимости: мы связаны друг с другом как единая человеческая семья и все вместе – с планетой. Помимо того, что пандемия заставила с мучительной остротой осознать, насколько глубока наша потребность в общении, которое должно быть не только виртуальным, но и личным, она обнажила изъяны, дисбаланс и высокомерие нашей глобальной экономической системы. Экономика, которая убивает, отвергает, морит голодом, концентрирует огромные богатства в руках немногих за счет большинства, плодит нищету и урезает зарплаты, загрязняет природу и порождает войны, – не экономика, а пустота, небытие, болезнь. Это извращение самой сути экономики и ее предназначения. Испанская пословица гласит: «Вскорми воронов, и они выклюют тебе глаза» (Cría cuervos y te sacarán los ojos)[153]. Мы загрязняли и грабили, ставя под угрозу собственную жизнь. Показательно, что, как ни парадоксально, во время пандемии планета – наш общий дом – снова задышала: на несколько месяцев мы сократили выбросы углекислого газа как никогда прежде.

Нельзя думать, будто это была лишь мимолетная бесследная вспышка. В древнегреческой культуре предпосылкой ужасных событий считался гибрис[154] – надменность, высокомерие, раздувание эго, которое ослепляет человека, не дает осознать собственные границы. Все взаимосвязано: порочная система ложного развития, преступная вырубка деревьев (каждый год мы теряем площадь девственных лесов размером с Бельгию), уничтожение целых экосистем, угроза биоразнообразию, антропизация. В результате научное сообщество пришло к однозначному выводу: деградировавшие экосистемы становятся рассадником вирусов, которые могут поразить человека. Нет двух отдельных кризисов – социального и экологического. Есть единый сложный социально-экологический кризис, который все чаще оборачивается трагедиями в сфере здравоохранения. Восстановление достоинства отверженных, борьба с бедностью и эксплуатацией, забота об окружающей среде и обеспечение собственной безопасности – это не отдельные и тем более не противоречащие друг другу задачи, а принципы единого комплексного подхода, который следует считать неизбежным. Глобальные катастрофы, обусловленные пандемией и изменением климата, кричат во весь голос: времени больше нет, действовать нужно сейчас. При всей трагичности пандемия должна была научить нас: есть средства справиться с вызовом и мы будем сильнее, если объединим усилия.

У каждого из нас есть свои потери. Я тоже потерял родственников и друзей в Аргентине и Италии. Среди них – профессор Фабрицио Соккорси, мой личный врач.

Идти вперед – не значит забывать.

Кто посмеет забыть колонны военных грузовиков, увозивших гробы из городов, где не осталось места даже для мертвых? Боль врачей, бессильных перед задыхающимися пациентами? Лица, искаженные масками и усталостью? Мучительное одиночество отцов, матерей, стариков в домах престарелых и больницах?

Идти вперед – значит меняться.

«Год, когда мы никуда не ездили» высветил трагическую реальность пути, ведущего к самоуничтожению.