Я прожил долгую жизнь и уже обогнал своих отца, мать, братьев. Такую жизнь, какую мальчик, которым я был когда-то, не мог даже отдаленно представить. Размышления об этом сопровождаются благодарностью и чувством собственного недостоинства.

И это не просто слова. Я действительно чувствую себя недостойным. А еще – неблагодарным, ведь, получив столько хорошего, я совершил множество ошибок и часто заблуждался.

Вместе с тем я чувствую себя счастливчиком, незаслуженно везучим – не все мои братья и сестры так же реализовались в жизни. Разумеется, никто не умер с голоду, никого не презирали, но у каждого были болезненные периоды и свои трудности, у кого-то больше, у кого-то меньше, кто-то разводился, женился повторно. Я же – прощенный человек. Мне всегда прощалось. В моей жизни бывали кризисы, пустота, грех, периоды мирской суеты. А потом Господь освобождал меня от всего этого. Мысленно возвращаясь к тем темным временам – экзистенциальным или нравственным провалам, – спрашиваю себя: как мне удалось выжить? И все же я выжил и продолжил путь.

Если говорить о величайшей благодати, которую желаю получить от Господа, то это благодать стыда, и я уже испытал ее сполна. Мою жизнь можно описать словами из Книги пророка Иезекииля: «Я восстановлю союз Мой с тобою, и узнаешь, что Я – Господь, для того, чтобы ты помнила и стыдилась…» (Иез. 16:62–63). Чтобы помнил и стыдился…

Я чувствую, что не заслужил славы и общественного признания. И это, безусловно, самое сильное чувство. Меня привели сюда безвозмездно, и эта мысль вызывает во мне и стыд, и изумление. Глубочайшее изумление, которое парадоксальным образом принесло с собой покой – вот что я почувствовал в момент избрания на Святой Престол.

Сказать, что я никогда в жизни, и тем более в начале того конклава, ничего подобного не ожидал, будет сильным преуменьшением.

Да, я знал, что был тем, кого журналисты называют kingmaker[125], – как латиноамериканский кардинал, я обладал достаточным влиянием, чтобы направить определенное число голосов в поддержку того или иного кандидата. Но не более того.

Меня это не касалось. Сильными кандидатами, на которых указывали журналисты в те мартовские дни 2013 г., были другие: архиепископ Милана Анджело Скола, бостонский кардинал Шон О’Мэлли, архиепископ Сан-Паулу Одилиу Шерер и Марк Уэлле – канадский кардинал, председатель Папской комиссии по делам Латинской Америки.

В воскресенье, 10 марта, накануне конклава, все четверо кандидатов, как и многие другие кардиналы, служили мессу в своих титулярных римских церквях. У каждого кардинала есть такая церковь. Моей была церковь Сан-Роберто Беллармино на площади Унгерия – современный храм в стиле рационализма с алтарем, который некогда подарил Беньямино Джильи. Но мне показалось неуместным служить там в те дни. Поэтому я отслужил мессу ранним утром в капелле Международной резиденции для духовенства Павла VI на улице Скрофа, где остановился, а затем отправился обедать к Лелле, сестре Убальдо Калабрези. Он 20 лет был апостольским нунцием в Аргентине, а до этого – секретарем нунциатуры. Мы были очень близкими друзьями до самой его смерти. Всякий раз, приезжая в Рим, я обедал у Леллы и ее племянницы. Я был там своим человеком. После обеда приехали остальные родственники – дети, внуки и мы все вместе беседовали. О разном, но только не о конклаве.

На следующее утро, в понедельник, прошла последняя генеральная конгрегация – подготовительное собрание Коллегии кардиналов.

Я выступал на предыдущем заседании в субботу, предпоследним. Говорил кратко, без бумажки, примерно четыре-пять минут. И как оказалось (я узнал об этом именно в понедельник), моя речь вызвала интерес и внимание. Но я думал, что это просто вежливость, любезность, не больше. Один кардинал подошел ко мне и сказал:

– Послушайте, нам нужен человек, который воплотит все это в жизнь…

– Да, но где его взять? – ответил я.

– Это вы, – сказал он.

Я рассмеялся:

– Ха-ха-ха, да ладно вам, ну, всего доброго…

На следующий день, во вторник, 12 марта, начался конклав.

Утром я прибыл в Дом святой Марфы с чемоданом, куда сложил две сутаны, хранившиеся у меня в Риме, и еще кое-какие мелочи. Все прочее осталось в Буэнос-Айресе: книги, которые я только начал читать, проповеди, подготовленные к Вербному воскресенью и Великому четвергу, и другие вещи. Я уже купил обратный билет на субботу, 23 марта. Ни один Папа не станет вступать в должность на Страстной неделе, рассуждал я. Так что в субботу сяду в самолет и полечу домой. И точка.

У входа в Дом святой Марфы кардиналы выстроились в очередь, ожидая, пока проверят и зарегистрируют их вещи. Телефоны, компьютеры, любые электронные устройства и даже газеты под запретом. Во время конклава действует режим абсолютной секретности. Окна запечатаны, мобильная связь заблокирована.

Меня пропустили: «Проходите, Ваше Преосвященство, чемодан доставят в вашу комнату». Все было под замком – и в Доме святой Марфы, и в Сикстинской капелле. Когда служитель пришел передать мне чемодан и окликнул: «Кардинал Бергольо?» – кто-то за его спиной, как мне позже рассказывали, произнес: «Может, примет…» Видимо, некоторые кардиналы уже обсуждали эту возможность. Но я ничего такого не слышал, и подобная мысль даже не приходила мне в голову.

Позже, размышляя обо всем этом, я вспомнил, как за несколько дней до конклава ко мне, в резиденцию на улице Скрофа, заходил один архиепископ и интересовался моим мнением о сложившейся ситуации. Впрочем, мы все об этом думали. Я ответил уклончиво: мол, не знаю, есть имена, которые у всех на слуху… «А если выберут вас?» – спросил он. «Не надо так шутить». – «Но вы приняли бы избрание?» Я оборвал его: «Послушайте, при нынешнем положении Церкви ни один кардинал не может отказаться…» И все. Мне хотелось поскорее закончить этот неловкий разговор.

Во вторник в 10:00 в соборе Святого Петра служили мессу Pro eligendo Romano Pontifice[126], с которой начинается процедура избрания. После полудня состоялось шествие из капеллы Паолина (Святых Петра и Павла) в Сикстинскую, где мы принесли торжественную присягу.

Вечером прошло первое голосование – по традиции это скорее «голосование вежливости». Голосуют за друга, за человека, которого уважают… Запускается хорошо известный, отработанный механизм: когда есть несколько сильных кандидатов, те, кто еще не определился, такие как я, отдают голоса заведомо бесперспективным кандидатам. По сути, это «отложенные» голоса, которые ждут, пока ситуация прояснится. Вот почему за меня голосовали, но я прекрасно понимал, что это временные, «отложенные» голоса. И был совершенно спокоен.

На следующее утро, в среду, 13 марта, во втором туре голосования у меня по-прежнему были «отложенные» голоса. В третьем их немного прибавилось. Было очевидно: ситуация неустойчивая, окончательного решения нет, поэтому меня ничто особенно не удивляло. Я хотел сделать все возможное, чтобы успеть на самолет и отпраздновать Вербное воскресенье и Пасху в Буэнос-Айресе. После черного дыма я направился в трапезную обедать, но сначала разыскал архиепископа Гаваны Хайме Лукаса Ортегу, который просил текст моего выступления на генеральной конгрегации. Никаких записей у меня не было, поэтому я вкратце изложил четыре основных пункта своей речи. «Спасибо! Привезу домой память о Папе», – сказал он. Мне все еще казалось, что это шутка. Ортега спросил, может ли он распространить этот текст, и я согласился.

В лифте я встретил другого кардинала, тоже латиноамериканца:

– Вы уже подготовили речь? Смотрите, не оплошайте!

– Какую речь?

– Ту самую, которую будете произносить с балкона!

Очередная шутка? Дежурная фраза?

А может, просто его личное пожелание…

Позднее кардинал Ортега публично зачитал мои заметки во время Мессы освящения мира, которую служил две недели спустя в кафедральном соборе Гаваны:

Se hizo referencia a la evangelización…[127] В евангелизации смысл существования Церкви. «Сладостная и утешительная радость евангелизации» (Павел VI). Сам Иисус Христос изнутри побуждает нас к этому.

1. Евангелизация требует апостольского рвения. Она предполагает готовность Церкви выйти за пределы самой себя и устремиться к периферии – не только географической, но и экзистенциальной, туда, где существуют грех, боль, несправедливость, невежество и безверие, где блуждает мысль и коренятся страдания, нищета.

2. Когда Церковь не выходит за свои пределы ради евангелизации, она становится самореферентной и заболевает (вспомните скорченную женщину из Евангелия от Луки)[128]. Недуги, поражающие со временем церковные институты, коренятся в самореференции, в своего рода теологическом нарциссизме. В Откровении Иисус говорит, что стоит у двери и стучит[129]. Конечно, имеется в виду, что Он стоит снаружи и стучится, желая войти внутрь… Но иногда мне думается: а что, если Иисус стучит изнутри и хочет выйти наружу? Самореферентная Церковь пытается удержать Иисуса Христа внутри себя, не позволяя Ему выйти.

3. Самореферентная Церковь, сама того не осознавая, начинает верить, будто обладает собственным светом. Она перестает быть mysterium luna[130] и порождает величайшее зло – духовное обмирщение (по де Любаку[131], это худшее, что может произойти с Церковью). Это жизнь ради самопрославления. Иными словами, существует два типа Церкви: Церковь благовествующая, выходящая за свои пределы, Церковь, которая «Dei Verbum religiose audiens et fidenter proclamans» [Благоговейно внимает Слову Божию и с дерзновением его провозглашает – лат.][132], и Церковь мирская, живущая сама в себе, собой и для себя. Эта идея должна освещать путь возможных перемен и реформ, необходимых для спасения душ.

4. О будущем Папе: это должен быть человек, который через созерцание Иисуса Христа и поклонение Ему поможет Церкви выйти за свои пределы, устремиться к экзистенциальной периферии; тот, кто поможет ей стать плодотворной матерью, живущей «сладостной и утешительной радостью евангелизации».

Лифт доставил меня в трапезную. За одним из столов, где сидели европейские кардиналы, оставалось свободное место. «Ваше Высокопреосвященство, присоединяйтесь к нам!» – позвали меня. Едва я сел, как посыпались вопросы – о Латинской Америке, ее особенностях, теологии освобождения…

Я мысленно вернулся в те страшные годы: репрессии против перонистов в начале 1960-х, возникновение ультраправых групп, связанных с укрывавшимися нацистами, волна антисемитского насилия и терактов по всей стране, затем партизанская война… Вспомнил 1972 г., когда я был наставником новициев в Вилья-Барилари в Сан-Мигеле. Тогда выяснилось, что один студент прятал в шкафу взрывные устройства… Трагические времена. За обедом мы говорили обо всем понемногу. Я отвечал на вопросы, объяснял, рассказывал. Вопросов было так много, что это напоминало экзамен… Похоже, так оно и было: меня проверяли, хотя тогда я этого не понимал.

Когда мы закончили беседу и я поднялся, чтобы уйти, ко мне подошел испаноязычный кардинал:

– Ваше Высокопреосвященство!

– Да?

– Правда, что у вас нет одного легкого?

– Нет, мне удалили только верхнюю долю, где были три кисты.

– Когда это случилось?

– Давно, в 1957 году.

Кардинал покраснел, выругался сквозь зубы и воскликнул:

– Опять эти интриги в последний момент!

Тут я начал кое-что понимать. По крайней мере, понял, что существует опасность.

Я поднялся к себе на сиесту, чтобы, как говорят римляне, pennichella[133], и крепко заснул спокойным сном. В 15:30 встал и отправился в Сикстинскую капеллу на первом из предоставленных автобусов.

Прибыл одним из первых и, пока собирались остальные, разговорился с кардиналом Равази, председателем Папского совета по культуре. Мы заговорили о Книге Иова. Я тоже преподавал Книги мудрости, а он крупный специалист по этой теме. Мы так увлеклись беседой, что потеряли счет времени. Пришлось нас окликнуть: «Заходите же, только вас и ждем!» Двери закрылись, началось четвертое голосование.

Когда начался подсчет голосов, скрутатор[134], как обычно, стал громко зачитывать имена. Чтобы следить за ходом голосования, каждому выдают лист со списком всех кандидатов, где можно отмечать результаты. Этот документ потом надо вернуть, и вне зависимости от того, заполнен он или нет, его сжигают. Именно из этих листов и бюллетеней разжигают огонь для дымового сигнала. Но я никогда не заполнял такой лист, даже на предыдущем конклаве. Просто спокойно молился, перебирая четки. Следить за подсчетом довольно утомительно – это напоминает григорианское пение, только куда менее гармоничное. И вот я слышу: Бергольо, Бергольо, Бергольо, Бергольо… Бразильский кардинал Клаудиу Хуммес, префект Конгрегации по делам духовенства, сидевший слева, похлопал меня по плечу: «Не волнуйтесь, это действие Святого Духа». Наконец, когда набралось 69 голосов, я, кажется, все понял. Для избрания требовалось 75 голосов из 115, то есть две трети. Приступили к пятому туру голосования – второму в тот день. Но когда начали пересчитывать бюллетени перед вскрытием, обнаружился лишний: у кого-то слиплись два листка. «Что будем делать?» – спросил Джованни Баттиста Ре, префект Конгрегации по делам епископов. Голосуем заново. Даже если лишний бюллетень был пустым, требовалось повторить всю процедуру. Не вскрывая, сожгли все бюллетени и тут же провели новое голосование. Кардиналы снова один за другим подходили к алтарю. Преклонив колени, каждый произносил, что отдает голос «тому, кого по воле Божьей» считает достойным избрания. Затем вставал, клал сложенный бюллетень на серебряный поднос на алтаре, опускал в урну и возвращался на место. И так 115 раз, пока три скрутатора, выбранные жребием из числа выборщиков, не взяли большую урну, не пересчитали бюллетени и не начали оглашать имена.

Когда мое имя прозвучало в 77-й раз, раздались аплодисменты, хотя подсчет еще продолжался. Сколько голосов набралось в итоге, не знаю – я уже не слушал, шум заглушал голос скрутатора. Когда кардиналы аплодировали, а подсчет шел своим чередом, кардинал Хуммес, который учился во францисканской семинарии Такуари в Риу-Гранди-ду-Сул, встал и обнял меня с словами: «Не забывайте о бедных».

Эти слова пронзили меня до глубины души, буквально вошли в плоть. Именно в тот момент в голове всплыло имя Франциск.

Я никогда не думал, что исход конклава коснется меня лично, а уж тем более не размышлял о папском имени. На площади Святого Петра в те дни бродил бездомный с табличкой на шее: «Папа Франциск I». Но вспомнил я об этом гораздо позже, когда в газетах появилась фотография.

Я поднялся и подошел к архиепископу Сколе, чтобы обнять его. Он заслужил эти объятия. Затем меня вывели вперед. На часах было чуть больше 19:00, подсчет голосов завершился.

Кардинал Ре приблизился ко мне с судьбоносным вопросом: принимаю ли я каноническое избрание Верховным Понтификом? «Accepto»[135], – ответил я. Я чувствовал покой и умиротворение. «Каким именем желаете называться?» – спросил кардинал. «Vocabor Franciscus – Буду зваться Франциском». Раздались новые аплодисменты.

Служители поместили бюллетени в печь и подготовили капсулу для белого дыма, который поднялся из трубы Сикстинской капеллы в сгущающихся сумерках.

Затем я направился в ризницу, называемую «Комнатой слез», для облачения. На пальце у меня был кардинальский перстень, я его снял. Но в кармане лежал перстень епископа, который я и надел. Мне хотели дать другой перстень. «Нет-нет, оставлю свой, благодарю». Предложили красивый золотой крест, но я сказал: «У меня есть крест из альпаки, с епископского рукоположения, ношу его уже 20 лет». Я и на Консисторию[136] 2001 г. не стал заказывать новое облачение, а взял то, что осталось от моего предшественника, кардинала Кваррасино. Оно мне отлично подошло после небольшой переделки. Красные ботинки? Нет, у меня ортопедические. Плоскостопие, знаете ли. Но все это не было обдумано заранее. Я поступал спонтанно, следуя свои чувствам. Точно так же я отказался от бархатной моццетты и льняного роккетто… Все это не для меня. Через два дня мне сообщили, что следует сменить брюки на белые. Я улыбнулся и сказал: «Не хочу выглядеть как продавец мороженого». И остался в своих.

Одевшись, я вышел из ризницы и сразу направился к кардиналу Ивану Диасу, который был в инвалидном кресле. Возможно, еще не привыкнув к новому одеянию, я споткнулся о ступеньку. И это был мой первый шаг в качестве Папы. Но я устоял. Обнял кардинала Диаса. Потом вернулся на свое место, но не сел на приготовленный перед алтарем трон, как делал Иоанн Павел II. Я остался стоять, чтобы обнять каждого. Средневековье какое-то, когда перед тобой преклоняют колени и целуют руку. А тут все было просто, по-братски. Мы вместе помолились в капелле Паолина.

Не зная протокола, я попросил викария Рима, кардинала Агостино Валлини, и моего друга Хуммеса пойти со мной. По церемониалу меня должны были сопровождать кардинал Ре и другие, но я об этом не знал.

И вот я вышел на балкон перед площадью. И понятия не имел, что буду говорить.

В тот день, 13 марта 2013 г., я попросил благословения у народа Божьего

Эта мысль пришла мне в голову только во время молитвы в капелле Паолина. Но я был спокоен и безмятежен. И с тех пор это чувство меня не покидает.

А на балконе произошло то, что видели все.

Я попросил благословения у народа – святого верного народа Божьего. Мы, епископ и народ, вместе начали этот путь Римской церкви, которая с любовью и милосердием председательствует над всеми Церквями.

С архиепископом Агостино Маркетто, которого я считаю одним из лучших толкователей Второго Ватиканского собора, я знаком еще с тех времен, когда мы жили в Международной резиденции для духовенства на улице Скрофа, где я останавливался, приезжая в Рим в сане кардинала. И он сказал примерно следующее: «Меня смущало в Бергольо только то, что он никогда не улыбался… А теперь он улыбается постоянно». Кристина Киршнер, президент Аргентины, отметила примерно то же самое, только в более резких выражениях: «Кто поймет этого Папу? В Буэнос-Айресе у него была физиономия… – тут она употребила крепкое словцо. – А теперь он улыбается всему миру!»

Что тут скажешь? Мне всегда нравилось быть среди людей, и я всегда смеялся вместе с ними. Странно слышать, что у меня якобы вечно было постное лицо, хотя доля правды в этом, наверное, есть… Видимо, в сане кардинала я был чересчур осторожен, боясь ошибиться, и, пожалуй, слишком застенчив.

Вечером 13 марта, после обращения к народу, я спустился вниз вместе со всеми кардиналами. Внизу меня ждал сияющий огнями лимузин. Но я спокойно сказал: «Нет-нет, поеду с кардиналами». Мы все вместе сели в микроавтобус и вернулись в Дом святой Марфы. Больше я тот лимузин не видел.

Перед ужином я попросил соединить меня с Бенедиктом XVI, чтобы поприветствовать и поблагодарить его. А сразу после этого позвонил апостольскому нунцию в Буэнос-Айресе с просьбой передать аргентинским епископам, чтобы они не приезжали в Рим на интронизацию 19 марта. Лучше пусть раздадут деньги за билеты бедным и помолятся за меня. Но некоторые все же приехали, как это всегда бывает.

Потом я позвонил сестре, Марии Елене.

– Как ты? Как себя чувствуешь? – спросила она.

Я успокоил ее:

– Все хорошо, не волнуйся.

Слова давались с трудом. Мы обнялись – по телефону.

Мы всегда вместе в наших сердцах.

После ужина ко мне обратился кардинал Беччу, заместитель государственного секретаря по общим делам:

– Папа должен произнести тост…

Что ж, хорошо. Я улыбнулся, поднял бокал и сказал:

– Да простит вас Бог!

На следующий день я отправился в базилику Санта-Мария-Маджоре, чтобы поклониться Мадонне. Я всегда посещал ее, будучи кардиналом, и сейчас хожу туда до и после каждой апостольской поездки. Я прошу, чтобы Она сопровождала и направляла меня, как мать, благословляла мои поступки. С Мадонной я чувствую себя уверенно. Говорят, в Риме более 900 церквей, включая придомовые храмы, – это больше, чем в любом другом городе мира. Но тогда я знал лишь немногие из них: собор Святого Петра, разумеется, Санта-Мария-Маджоре, церкви Иль-Джезу, Сант-Иньяцио, Сан-Луиджи-деи-Франчези неподалеку от улицы Скрофа, и Сан-Роберто-Беллармино – мой титулярный храм в Риме. А еще в 1970 г., когда я был в Италии проездом, сходил в базилику Сан-Пьетро-ин-Винколи (Святого Петра в узах) на холме Оппио, чтобы посмотреть статую Моисея работы Микеланджело.

Вот и все. Я и сейчас знаю не так много храмов – трудно узнать город, когда ты Папа.

Я попросил отвезти меня туда ранним утром, на самой обычной машине. Мне предоставили синий «Форд-Фокус», которым я потом долго пользовался. В Санта-Мария-Маджоре я помолился перед иконой «Спасение народа Римского» (Salus Populi Romani), вверил свою епархию Марии, а затем попросил доставить меня в резиденцию для духовенства Павла VI – нужно было забрать оставленные там книги и оплатить счет за проживание. «Не беспокойтесь, мы все уладим», – сказали мне. Но я хотел поехать сам, считая, что так будет правильно. Поднялся в свою комнату, собрал вещи, упаковал чемодан, расплатился и со всеми попрощался. Потом позвонил почтальону на улице Боливар в Буэнос-Айресе, чтобы поблагодарить и попросить приостановить доставку газет, которые он каждое утро перебрасывал через ворота моего дома. «Потому что… ну, вы знаете», – сказал я ему. Он спросил, скоро ли увидит меня в родных краях. Я ответил, что всегда буду с ними.

После обеда я отслужил свою первую мессу в Сикстинской капелле со всеми кардиналами. Облачались мы вместе в Зале благословений. Церемониймейстер принес мне текст длинной проповеди, написанной на латыни, которую я должен был произнести. Я сердечно поблагодарил и оставил текст на столе. «Не беспокойтесь обо мне, я служу мессы много лет, – сказал я. – Но будьте рядом на случай, если понадобитесь». Я говорил экспромтом, опираясь на Литургические чтения, на своем итальянском, который тогда был еще хуже, чем сейчас.

Вечером меня отвели в папские апартаменты, которые оставались опечатанными с тех пор, как их покинул Бенедикт. Оказавшись там с отцом Георгом, префектом Папского дома, я сразу понял, что это место не для меня. Но вслух ничего не сказал. Сердечно поблагодарил отца Георга и начал обдумывать варианты.

Обращаясь к Господу в молитве, взвешивая все обстоятельства, я старался понять, где и как мне устроиться. Поговорил с кардиналом Бертелло, губернатором государства Ватикан. Он предложил поселиться в его апартаментах в Палаццо Сан-Карло у Ватиканских садов, где были свободные комнаты. Но и это место казалось мне слишком уединенным.

Потом, вернувшись однажды в Дом святой Марфы, я заметил, что убирают комнату прямо напротив той, где я жил во время конклава.

– Что это за помещение? – спросил я.

– Гостевая комната, мы готовим ее для патриарха Константинопольского Варфоломея.

Я заглянул внутрь: небольшая приемная, маленькая спальня с раздвижной дверью и крошечный кабинет. Все предельно просто. И я сразу подумал: вот мое место. Отправился к управляющему и сообщил о своем решении. Он сначала в полном изумлении воскликнул:

– Нет, это совершенно невозможно!

Потом смягчился:

– Но… Пожалуй…

И наконец согласился.

Так, через несколько дней после отъезда патриарха Варфоломея, комната 201 стала моей папской резиденцией.

«До дальнейшего уведомления», – объявил в те апрельские дни директор пресс-службы Ватикана отец Федерико Ломбарди. С тех пор прошло немало лет. В Доме святой Марфы мне хорошо – там я среди людей. А мелкие неудобства вполне переносимы.

Останусь здесь, сколько Богу будет угодно. К собственной смерти я отношусь весьма прагматично, как и к предупреждениям о возможных покушениях. Когда придет час, меня похоронят не в соборе Святого Петра, а в базилике Санта-Мария-Маджоре. Ватикан – место моего последнего служения, но не вечного упокоения. Я буду покоиться в месте, где сейчас хранят канделябры, рядом с Царицей Мира, к Которой всегда обращался за помощью и за годы понтификата приходил более сотни раз. Мне подтвердили, что все готово. Погребальный ритуал был чересчур помпезным, и я попросил церемониймейстера упростить его: никакого катафалка, церемонии запечатывания гроба и тройного гроба – кипарисовый в свинцовом, а тот в дубовом. Хочу, чтобы меня похоронили с достоинством, но как любого христианина, ведь епископ Римской церкви – пастырь и ученик, а не властитель мира сего.

Хотя Господь уже многое сделал для меня, я попросил Его еще об одной милости: позаботься обо мне, забери, когда сочтешь нужным, но Ты же знаешь, что я ужасный трус, когда дело касается физической боли… Поэтому, пожалуйста, пусть будет не слишком больно.