В тот день, 13 декабря 1969 г., в прекрасном саду Колледжа Святого Иосифа были рукоположены пятеро: Хардой, Авила, Бергольо (я), Градос Акоста и Мартенсен. Таинство совершил титулярный архиепископ Кордовы Рамон Хосе Кастельяно.

Была суббота, День святой Люсии. Отец Рикардо Мартенсен через пять лет основал общину «Движение Слова Божьего», которая сегодня действует во многих странах Южной Америки и в Испании. Он немного старше меня и сейчас, когда я пишу эти строки, все еще жив.

Авила впоследствии оставил священство и женился. Он умер несколько лет назад, как и остальные.

А я… мне трудно передать словами свои чувства в тот день. Я словно оцепенел. Так всегда бывает со мной, когда я сталкиваюсь с чем-то великим. Я замираю в полном спокойствии и умиротворении. Возможно, это моя защитная реакция. Чувства приходят позже.

Готовясь к рукоположению, я написал молитву – мое личное исповедание веры. Подписываюсь под ней сегодня, как и тогда:

Хочу верить в Бога Отца, любящего меня как сына, и в Иисуса, Господа, вдохнувшего Свой Дух в мою жизнь, чтобы подарить мне улыбку и привести в Царство вечной жизни.

Верю в свою историю, пронизанную любящим взглядом Бога, Который в весенний день 21 сентября вышел мне навстречу, призывая следовать за Ним.

Верю в мою боль, бесплодную от эгоизма, в которой я нахожу убежище.

Верю в ничтожность своей души, которая стремится брать, не отдавая… совсем ничего.

Верю, что другие люди добры, и я должен любить их без страха, никогда не предавая ради собственной безопасности.

Верю в религиозную жизнь. Верю, что хочу любить сильно.

Верю в смерть ежедневную, обжигающую, от которой я бегу, но она улыбается мне, приглашая принять ее.

Верю в терпение Бога, принимающее и доброе, как летняя ночь.

Верю, что мой папа на небесах с Господом.

Верю, что и отец Дуарте тоже там и ходатайствует за мое священство.

Верю в Марию, мою Матерь, Которая любит меня и никогда не оставит в одиночестве. И жду каждого дня, что принесет любовь, силу, предательство и грех, которые будут сопровождать меня до окончательной встречи с прекрасным, неведомым Ликом. Я постоянно бегу от Него, но жажду узнать и полюбить.

Аминь.

С тех пор я священник уже 54 года

На церемонию пришла вся моя семья. Все, кто были еще живы: мама, бабушка, братья, сестры, зятья, дяди, даже учительница Стелла.

Когда под вечер они покинули Сан-Мигель, я отправился в свою комнату с несколькими друзьями, и мы немного поговорили. А наутро я сел на первый автобус до Буэнос-Айреса, чтобы отслужить свою первую мессу в церкви при школе Богоматери Милосердия, той самой, где принял первое причастие.

Там тоже собрались все близкие мне люди. Хотели устроить торжество, но я, ко всеобщему огорчению, был непреклонен: никаких празднеств и подарков. После службы монахини школы выставили у церкви столик с парой бутылок апельсиновой воды – стояло лето, было очень жарко. Мы выпили по стакану, попрощались и разошлись по домам.

Я всегда испытывал внутреннее неприятие светских празднеств и торжеств. Так было и в тот день, когда меня назначили провинциалом иезуитов, и во всех других подобных случаях до и после. Можно долго объяснять причины, а можно сказать проще и честнее: я не вижу в этом смысла. Я ведь ничего не выиграл – просто начинал свое служение.

После службы, едва я снял облачение, мама опустилась передо мной на колени, прося благословения. Этот жест глубоко тронул меня. До и после того дня она стала регулярно меня навещать. Когда я изучал теологию и не мог покидать колледж, она тратила по два часа на дорогу до Сан-Мигеля и обратно. А когда у моего чилийского товарища возникли трудности, мама приняла его в своем доме. Она была необыкновенно щедрой женщиной.

Бабушка Роза сияла от счастья. Несмотря на мой запрет, она все-таки сделала небольшой подарок к рукоположению. Они с дедушкой приготовили его по меньшей мере шесть лет назад – на случай, если после смерти сына им самим не суждено будет дожить до этого долгожданного дня. «Самое важное для священника – служить мессу», – сказала мне бабушка однажды, когда я приехал домой из новициата. И рассказала о матери, которая наказывала сыну, готовившемуся к рукоположению: служи каждую мессу так, будто она первая и последняя.

Бабушка упаковала небольшой подарок и приложила записку с указанием вручить мне его в день рукоположения. Это были ковчежец для причастия и сосуд для помазания. Но подарок она вручила сама, после мессы. Дедушка Джованни умер пятью годами раньше. Ее записку, где смешаны итальянский и испанский, на котором бабушка свободно говорила, но писала с трудом, я храню до сих пор:

В этот чудесный день, когда ты можешь держать в своих освященных руках Христа Спасителя и перед тобой открывается путь к апостольскому служению, с этим скромным даром, который имеет небольшую материальную ценность, но высочайшую духовную, твои бабушка Роза и дедушка Хуан, хоть физически далеко, духовно очень близки к тебе.

Да благословит тебя Господь. И удостоит тебя святости.

Бабушкино духовное завещание, которое она вручила мне на Рождество за восемь лет до смерти, я ношу с собой уже больше полувека:

Сан-Хусто, 25.12.1966, Рождество

Пусть мои внуки, которым я отдала все лучшее в своем сердце, проживут долгую и счастливую жизнь. Но если однажды боль, недуг или утрата близкого человека наполнят их скорбью, пусть помнят: один вздох перед Дарохранительницей с Телом и Кровью величайшего и священнейшего Мученика и один взгляд на Деву Марию у подножия креста способны пролить каплю целительного бальзама на самые глубокие и мучительные раны.

Я храню эту записку в своем бревиарии и часто перечитываю. Она для меня как молитва.

В последние годы жизни дедушке и бабушке по отцовской линии довелось перенести много страданий. У бабушки было несколько подруг-итальянок, с которыми она общалась. Еще она выписывала из Италии журнал по рукоделию Mani di Fata и вышивала. Руками бабушка действительно творила чудеса. Дедушка Джованни иногда играл в бочче с соседями. Но в целом они жили в полном одиночестве. Их жизнь была чередой невзгод, драм и перемен. Они закрыли магазин, купили пекарню и переехали к нам на проспект Ривадавия. После внезапной смерти папы, их единственного сына, снова стали жить отдельно. Потом продали пекарню и взяли в управление канцелярский магазин. В конце концов оба поселились при Итальянской больнице, где пожилым людям сдавали квартиры и обеспечивали уход. Там дедушка и умер. Когда это случилось и бабушка Роза овдовела, она снова переехала к маме. Теперь невестка и свекровь ладили, и бабушка оставалась с мамой до самого конца.

В доме у мамы, 1970-е гг.

Только в последние дни пришлось поместить бабушку в пансионат Сан-Камилло в районе Кабальито. Я оставался с ней до последнего мгновения тем ранним утром 1 августа 1974 г. Бабушка часто говорила: «У савана нет карманов», и она никогда не видела, чтобы грузовик с добром следовал за похоронной процессией. Мы уносим с собой только то, чем делились с другими. Ей было 90 лет. Я благословил ее, и она ушла с безмятежным лицом. В прекрасном стихотворении Нино Косты Rassa nostrana об эмиграции его земляков в Старый и Новый Свет, написанном на пьемонтском диалекте, множество персонажей: механики и каменщики, шахтеры и крестьяне, белокурые парни с небесно-голубыми глазами, энергичные дельцы, горцы со стальными нервами и лицами, раскрасневшимися от веселья… Но когда я думаю о дедушке с бабушкой, в памяти звучат последние строки: «Неурожай, лихорадка или хворь от непосильного труда пригвождает их к безымянной могиле, затерянной на чужбине…»

Лица моих дедушек и бабушек, родителей, тех, кто растит детей и зарабатывает на жизнь тяжким трудом, больных, старых священников, несущих в себе множество душевных ран, но с улыбкой служивших Господу, монахинь, незаметно выполняющих свой долг, воплощают для меня святой лик Церкви, лик народа Божьего. Церковь – дом для всех, а не тесная часовенка для кучки избранных. Нельзя превращать лоно Вселенской Церкви в уютное гнездышко нашей посредственности.

В 1992 г., вскоре после того, как меня назначили викарным епископом Флореса, в Буэнос-Айресе проводилось большое богослужение для больных и страдающих. Я принимал исповеди, и под конец службы ко мне подошла очень старая и смиренная женщина.

– Abuela[109], вы хотите исповедаться? – спросил я.

– Да.

– Но если вы не согрешили…

– Все мы не без греха, – сказала она.

– А если Господь не простит?

– Господь прощает все, – уверенно ответила женщина.

– Откуда вы это знаете, сеньора?

– Если бы Господь не прощал все, мира не существовало бы.

Она не обрела бы большей мудрости, даже если бы училась в Григорианском университете. Потому что мудрость, та внутренняя мудрость, что открывает сердце милосердию Божьему, дарована ей Святым Духом.

Народ – это не логическая категория. И не мистическая, если понимать под этим, что все сделанное и сказанное народом непременно хорошо и справедливо. Это не некий идеал. Нет. Народ – это скорее мифическая категория, если на то пошло. Мифическая и историческая. Народ формируется постепенно, через преданность общему делу или идее. История создается этим медленным процессом смены поколений.

Есть огромная разница между классическим мифом, который является созерцательным способом познания, и релато[110] – историко-повествовательной формой выражения реальности, жизни. Существует также фантазийный релато – создание историй, которые служат лишь оправданием того, что хотят навязать, способом выдать ложь за истину. В этом смысле релато – оправдание. Именно так власть зачастую оправдывает себя, особенно когда она нелегитимна или несправедлива. При помощи релато люди маскируют жизнь и самих себя.

В отличие от релато, миф – это способ познания реальности, путь к истине. Он вне времени, потому что неразрывно связан с человеческой природой. Миф заставляет задуматься, побуждает к поиску ответов, проникает в суть вещей, призывает к диалогу и постоянно обновляется, поскольку основан на живой реальности. Именно миф позволяет понять сущность народа.

Я с юности любил Достоевского. А позже, когда возглавлял философско-теологический факультет в колледже Сан-Мигеля, полюбил труды Романо Гвардини, посвященные великому русскому писателю и его религиозному миру. Народ у Достоевского, по мнению Гвардини, – это «мифическое существо», без всякой идеализации[111]. Пусть этот народ грешен, даже жалок, но он воплощает подлинную человечность. Он здоров и силен, несмотря на унижения, потому что является частью фундаментальной структуры бытия, общего призвания и смысла, который его превосходит. В этом народ «близок к Богу». Он глубоко связан с творением, в котором мы чувствуем «тайну Божьей любви к миру», ее непрестанно обновляющееся, творящее и искупительное действие.

В религиозном мире Достоевского судьба героев определяется принадлежностью к народу или оторванностью от него. А стержень народной идентичности – Евангелие. В одном из писем Достоевский несколько парадоксально объясняет, в чем заключается для него Символ веры: «Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»[112].

Все герои Достоевского испытывают напряженность бытия, переживают зло, боль, падение, грешат. И все же Софья, спутница Версилова в «Подростке», ее муж, странник Макар, Соня, подруга Родиона Раскольникова в «Преступлении и наказании», старец Зосима из «Братьев Карамазовых» воплощают святость грешного народа. Потому что в сердце народа живет Христос. И преображение не достигается силой. Истинная преображающая сила – это живая и смиренная любовь, исходящая от Бога: «Смирение любовное – страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего»[113].

Быть в гармонии с душой народа – вот противоядие от любого сектантского популизма, который низводит эту душу до идеологического элемента. Такая гармония рождается не из дистанции, а из совместного пути с народом. И этот путь открывает иную форму познания, где народ – не объект, а субъект. В совместном братском замысле. В общении и взаимодействии.

Народ – это субъект. А Церковь – народ Божий, проходящий через историю с ее радостями и скорбями. Именно это сегодня означает «чувствовать с Церковью», о чем говорит святой Игнатий Лойола в «Духовных упражнениях». Мой любимый образ Церкви – святой народ Божий и вера, в которую должен погружаться каждый богослов, а она в свою очередь поддерживает, принимает и оберегает его. Я часто использую это определение, взятое из Lumen Gentium[114], второй из четырех догматических конституций Второго Ватиканского собора. Принадлежность к народу имеет глубокое богословское значение: в истории спасения Бог спасал народ. Принадлежность к народу является обязательным условием личностной идентичности.

«Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…»[115] – сказал английский поэт XVII в. Джон Донн. Бог влечет нас к Себе при всей сложности межличностных отношений в человеческом сообществе. Он – неотъемлемая часть народной динамики. Существует чувство реальности веры, присущее всему народу Божьему, даже тем, кто не обладает особыми интеллектуальными средствами для ее выражения. И это чувство требует, чтобы его уловили и поняли.

Бог не стыдится Своего народа, не стыдится идти с ним сквозь историю. Он захотел войти в нашу жизнь, с ее грехами и неудачами. Человек создан для того, чтобы творить историю, а не выживать в экзистенциальных джунглях. Нежелание творить историю, наблюдение за жизнью и миром с балкона – это паразитическая позиция.

Расхожая фраза «Каждый рождается с предначертанной судьбой» кажется мне столь же несправедливой, сколь и невыносимой. Это неправда. Жизнь дана нам не как оперное либретто – это приключение, в которое нужно броситься с головой. Неудачи не остановят нас, если в сердце горит огонь. Мы должны позволить себе встретиться с жизнью и Богом.

Я мечтаю о Церкви, которая станет нам матерью и пастырем, чьи служители умеют быть милосердными, заботятся о людях, сопровождая их, как добрый самарянин. Бог всегда сильнее греха. Это и есть Евангелие. Церковь, которая переосмысливает себя таким образом, стремится показать людям, в чем заключается смысл и фундаментальное ядро Евангелия: «Красота спасительной любви Бога, явленной в Иисусе Христе, умершем и воскресшем» (Evangelii Gaudium, 36)[116]. Организационные и структурные реформы – потом. Первоочередная реформа должна касаться внутреннего настроя. Служители Церкви, а епископы в особенности, должны терпеливо поддерживать шаги Бога в Его народе так, чтобы никто не отстал, но при этом сопровождать паству, обладающую чутьем, в поиске новых путей. Церковь должна не просто принимать и встречать людей с распростертыми объятиями, но искать и находить способы выйти за собственные пределы.

Мои корни итальянские, но вместе с тем я аргентинец и латиноамериканец. В великом теле Вселенской Церкви, которая дарует «преизобильное богатство благодати»[117], континентальная Церковь Латинской Америки обладает особой живостью, своими нотами, красками, нюансами, которые также представляют «богатство», и это отражено в документах генеральных конференций Латиноамериканского епископского совета.

Латиноамериканский континент отмечен двумя реалиями: бедностью и христианством. На этом континенте много бедных и христиан. Поэтому в тех землях вера в Иисуса Христа обретает особый колорит. Многолюдные процессии, горячее почитание священных образов, глубокая любовь к Деве Марии и множество других проявлений народного благочестия – все это красноречивое свидетельство. Когда мы смотрим на свой народ взглядом доброго пастыря, когда приходим не судить, а любить, то обнаруживаем, что этот культурный способ выражения христианской веры по-прежнему жив, особенно среди бедных. И это вне всякой идеализации бедности или теологического пауперизма[118]. Это факт. И великое богатство, дарованное Богом. В 2007 г. епископская конференция в Апаресиде сделала важный шаг в признании этого факта, назвав его «народная духовность».

Если взглянуть на последние пять веков в исторической перспективе, можно увидеть, что народная духовность – это особый путь, которым Святой Дух вел и продолжает вести миллионы наших братьев и сестер. Речь идет не просто о проявлениях религиозности и терпимости, а о подлинной духовности, которую необходимо укреплять на ее пути. Это не Золушка в доме, не те, кто якобы не понимает и не знает, кого «мы олжны просвещать». Конференция в Апаресиде напоминает, что «многие из этих людей, униженных, забытых и ограбленных, не опускают руки. Благодаря своей особой религиозности они держатся за безмерную любовь Бога, которая возвращает им чувство собственного достоинства».

Народное благочестие – это раскрытие памяти народа. Обесценивать эту духовность, считать ее второстепенной формой христианской жизни – значит забывать о главенстве Духа и безвозмездной инициативе Божьей любви. Священники из трущоб, которые разделяют быт и труды людей в беднейших кварталах, счастливые тем, что могут жить по Евангелию на стороне страждущих, лишенных достоинства и прав, видят в этой духовности не препятствие, а богословское пространство, трамплин для освобождения и преображения.

Роберто Хосе Тавелла, который почти 30 лет, с 1935 г., служил епископом Сальты на северо-западе Аргентины, у подножия Анд, рассказывал такую историю. Однажды он вошел в собор и увидел индейца, с глубочайшим сосредоточением молившегося перед образом Чудотворной Девы. Епископ прочитал положенные молитвы, а индеец все стоял там, невозмутимый и спокойный. Заинтересовавшись, отец Тавелла решил подождать и посмотреть, что будет дальше. Ждать, пока индеец не закончил молиться, пришлось долго. Тогда епископ подошел к нему.

– Благословите, padrecito[119], – сразу попросил индеец.

Завязался разговор.

– Что вы читали во время молитвы? – спросил епископ.

– Катехизис, padrecito, – ответил индеец.

Это был Катехизис святого Торибио XVI в.

Приоритет, отдаваемый Церковью бедным, должен вести нас к пониманию и принятию их культурных способов жизни по Евангелию. Человек по природе – существо социальное. Как сказал святой Иоанн Павел II, «человек одновременно и сын, и отец культуры, в которую погружен». И вера здесь не исключение. Вера всегда выражается в культуре. Вера – это прежде всего божественная благодать, но также и человеческий, а значит, культурный акт. Когда Церковь приближается к бедным, то, помимо огромных повседневных трудностей, обнаруживается трансцендентный смысл жизни. Потребительство каким-то образом не смогло их поработить. Жизнь устремлена к чему-то, что выходит за рамки земного существования. Трансцендентный смысл бытия, проявляющийся в народном христианстве, – это антитеза секуляризма и обмирщения. И это ключевой момент. Апаресида показывает, что это «величественное исповедание живого Бога, действующего в истории». В духовности этих людей заложен «богатый потенциал святости и социальной справедливости».

В апостольском обращении Evangelii Gaudium я напоминал, что миссия среди народа не украшение, не приложение, не одна из многих страниц бытия. Это гораздо больше: то, что я не могу искоренить из своего бытия, если не хочу себя разрушить. Каждый христианин и каждая община призваны быть орудиями Бога для освобождения всего народа и помощи бедным. Оставаться глухими к воплю бедных – значит не подчиняться воле Отца и Его замыслу. Это требует гораздо большего, чем отдельные акты щедрости: необходимо сформировать новый образ мышления, при котором сообщество и жизнь всех ставится выше присвоения благ немногими. Иисус хочет, чтобы мы прикасались к человеческой нищете, к страдающей плоти других, чтобы по-настоящему принимали их существование и познавали силу нежности. Когда мы это делаем, жизнь всегда становится удивительно яркой и многогранной, и мы интенсивно переживаем опыт бытия и принадлежности к народу. К народу освобожденному или борющемуся за свободу.

Соединить Христа и Марию в сознании верующих совсем не трудно. В итоговом послании Третьей генеральной конференции Латиноамериканского епископского совета, которая проходила в Пуэбле в 1979 г., говорится, что Мария «связывает небо и землю. Без Марии Евангелие становится бесплотным, искажается, превращаясь в идеологию, в бездушный спиритуализм». Мария была простой женщиной из народа, смиренной жительницей окраины, девушкой из Назарета, крошечного галилейского городка на задворках Римской империи и периферии Израиля. Они с мужем жили своим трудом. Когда Ангел обратился к Ней: «Радуйся, Благодатная» (Лк. 1:28), Она «смутилась», потому что в Своем смирении чувствовала Себя ничтожной перед Богом. Марио Сольдати[120] писал, что смирение – «это добродетель, обладая которой думаешь, что ее у тебя нет». В Песни Марии (Лк. 1:46–56) Богоматерь учит нас: Господь низлагает тщеславие и гордыню тех, кто мнит себя несокрушимой скалой.

Как-то раз один духовник, испросив разрешения, рассказал мне историю о девочке из простой семьи. Девочка страдала от загадочной болезни, и ее поместили в одну из больниц Буэнос-Айреса. Сердце ребенка останавливалось, и через неделю врачи сказали отцу: «Мы бессильны. Ей осталось жить несколько часов». Дело было под вечер. Отец, простой рабочий, в отчаянии поехал в Лухан, к базилике Богоматери, но, когда добрался туда, двери и ворота были уже заперты. Он припал к вратам храма и стал неистово молиться… Так он простоял всю ночь, даже не заметив, как она прошла. На рассвете сел на автобус и вернулся в больницу. В приемной его встретила жена: «Не знаю, что случилось. Врачи говорят, жар спал, они ничего не понимают». Через несколько дней девочку выписали.

Молитва порой становится настоящим испытанием.

Дева Мария слышит бедных. Она – мать несчастных и беззащитных. Она знает, что Господь возвышает их. И знает, чтó по-настоящему важно. Даже в Своей земной жизни, претерпевая великие страдания, Она продолжала служить людям. Чтобы понять Марию и обратиться к Ней, нужно придерживаться этой точки зрения. Павел VI в апостольском наставлении Marialis Cultus[121] (1974) говорит о связи Марии с освобождением бедных: «Сильная женщина, познавшая нищету и страдание, бегство и изгнание (Мф. 2:13–23), – все то, что не может остаться незамеченным для тех, кто стремится в евангельском духе поддержать освобождающую энергию человека и общества».

Церковь призвана всегда быть открытым домом Отца – отчим домом, а не контрольно-пропускным пунктом. Домом, где найдется место каждому человеку со всеми трудностями и невзгодами, где его всегда примут и облегчат страдания. Если Церковь будет исходить из этого миссионерского побуждения, она должна достичь всех без исключения. Но кому следует отдавать предпочтение? В Евангелии мы находим совершенно четкий ориентир: не столько друзьям, соседям, равным себе, своему кругу, сколько бедным и немощным – тем, кого часто презирают и забывают, кому «нечем воздать» (Лк. 14:14). Здесь не может быть сомнений, и никакие рассуждения не ослабят это предельно ясное послание. Сегодня и всегда «бедные – главные адресаты Евангелия», как напомнил Бенедикт XVI[122].

Церковь женского рода, а не мужского. Мы, клирики, – преимущественно мужчины, но мы не есть Церковь. Церковь женского рода, потому что она невеста. И она воплощает святой верный народ Божий: и мужчин, и женщин. Вот почему поиск новых критериев и способов, позволяющих женщинам активнее участвовать в различных сферах общественной и церковной жизни, чтобы их голоса приобретали все больший вес, а авторитет – всеобщее признание, – это вызов, актуальный как никогда. Мы должны двигаться вперед. В настоящее время вице-губернатором Ватикана является женщина, сестра Раффаэлла Петрини. Вместе с ней в Дикастерию[123] по делам епископов входят еще две женщины: монахиня сестра Ивонн Ренгот и мирянка Мария Лиа Дзервино, которые участвуют в выборе глав епархий по всему миру. Другие женщины занимают важные посты в Дикастериях по содействию целостному человеческому развитию, а также в Государственном секретариате и Дикастерии по делам коммуникаций. Директором Ватиканских музеев тоже является женщина.

Если мужчины-клирики не способны понять, что такое женщина и женская теология, они никогда не поймут, что такое Церковь. Один из величайших грехов, которые мы совершили, – это «маскулинизация» Церкви. Необходимо ее «демаскулинизировать». При этом следует иметь в виду, что и «маскулинизация» женщины не может быть гуманной и христианской, ведь другой великий грех – безусловно, клерикализм. Поэтому речь идет не о том, чтобы всех включить в клир и сделать диаконами в священном сане, а о том, чтобы в полной мере реализовать Марианский принцип, который в Церкви даже важнее Петровского: Мария превыше Петра и мистика женщины значительнее служения.

Как записано в документе, принятом в октябре 2024 г. по итогам Синода о синодальности (я впервые решил не издавать вслед за ним свое апостольское наставление, сочтя документ подлежащим немедленному исполнению), нет причин, препятствующих женщинам занимать руководящие посты в Церкви: невозможно остановить то, что исходит от Святого Духа. Вопрос о доступе женщин к диаконскому служению, требующий пристального внимания, также остается открытым для изучения. При этом уже сейчас необходимо всячески поощрять участие мирянок и монахинь в подготовке священников – семинаристы, несомненно, получат от этого огромную пользу. Хотя женщины уже вносят блестящий вклад в теологические исследования, занимают ответственные должности в церковных учреждениях и возглавляют общины, необходимо незамедлительно и в полной мере использовать все имеющиеся возможности, особенно там, где они пока остаются нереализованными.

Именно так, а не через какие-то ложные мирские реформы мы сможем полнее свидетельствовать о Боге, который есть «отец, но еще больше – мать». Об этом со словами, исполненными нежности к миру, истерзанному тогда, как и сегодня, бессмысленными войнами, говорил и Папа Лучани, Иоанн Павел I – улыбчивое лицо Церкви, которая никогда не закрывает свои двери и не тоскует по прошлому.

Положение женщины в современном обществе – тоже своеобразная форма бедности. Женское тело – символ жизни – слишком часто подвергается насилию и надругательству даже со стороны тех, кто должен беречь его и быть спутником жизни.

Многочисленные формы насилия, порабощения, увечье женских тел, коммерциализация, преступное унижение, низводящее женщину до вещи для продажи и эксплуатации, а также гендерная дискриминация и профессиональные ограничения – все это позор для нашего общества, кичащегося своей современностью и прогрессивностью.

Вот подлинное поругание Евангелия, позор, который обязывает нас к борьбе.

Я омываю ноги детям и матерям в Буэнос-Айресе, 2005 г.

Я много раз повторял священникам и мирянам Буэнос-Айреса: выходите и боритесь! Я предпочитаю избитую, израненную Церковь в уличной грязи, Церковь задыхающуюся, больную от собственной ограниченности и стремления к комфорту и безопасности. Это касается всей Церкви. Тот, кто замыкается в себе, постепенно становится администратором, управленцем, а не посредником. И делается несчастным. Несчастные священники превращаются в коллекционеров древностей или, наоборот, новинок – а это, в сущности, одно и то же, – вместо того чтобы быть пастырями, от которых «пахнет овцами».

В Книге пророка Иоиля сказано: «Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения» (Иоил. 2:28). В снах стариков – возможность для молодых обрести новое ви́дение, благодаря чему у каждого снова появится будущее. Но Церкви, особенно в некоторых странах, порой слишком замыкаются в своих программах, в привычных планах работы. Я прекрасно понимаю необходимость этих программ, но мне трудно возлагать большие надежды на организационные схемы. Дух готов подталкивать нас вперед. Он проявляется в способности мечтать и пророчествовать. Мы омолаживаемся только в том случае, если не замыкаемся в себе и готовы к диалогу. Это касается всех, включая молодых, которые рискуют превратиться в «младостарцев», наблюдающих за ходом истории со стороны. Нужно уметь мечтать и рисковать, ведь жизнь – это борьба, отказ от вечного компромисса с посредственностью. Поэтому я не раз призывал молодежь разговаривать со стариками. Если старики научатся мечтать, молодые смогут пророчествовать. А если молодые не пророчествуют, Церковь и общество задыхаются.

Реальность лучше видна с периферии, чем из центра. Это касается и человеческой реальности, его экзистенциальной периферии. У вас может быть стройная система взглядов, но, когда вы встречаете того, кто мыслит иначе, приходится искать аргументы в защиту собственных убеждений. Начинается дискуссия, и периферия чужой мысли обогащает вас. Плодотворной жизнь делают не накопление информации или виртуальное общение, но преображение бытия. Виртуальной любви не существует. Любовь требует живого опыта.

Каждый человек способен измениться. Даже тот, кто изломан или поддался искушению. Это не оптимизм, а уверенность в двух истинах. Во-первых, в человеке как личности. Личность – это образ Божий, а Бог не презирает Свой образ, Он всегда находит способ восстановить, искупить его, если тот потускнел. Во-вторых, уверенность в силе Святого Духа, преображающего сознание. Повторяю: это не оптимизм, а вера в человека – дитя Божье, а Бог никогда не оставляет Своих детей.

Мы, дети Божьи, порой ошибаемся, грешим. Но когда просим прощения, милосердие Божье всегда принимает и прощает нас. Оно не устает принимать и прощать. И обладает преображающей силой. Это мы порой устаем просить прощения.

Я такой же грешник, как и все. Тяжкий грех против любви – отречься от человека. Человек любит тебя, а ты его отвергаешь, обращаешься как с незнакомцем. Он любит тебя, а ты отталкиваешь его. Вот почему отречение от Бога – один из самых страшных грехов. И все же святой Петр совершил именно этот грех: отрекся от Иисуса Христа… а его сделали Папой! Встреча с взглядом Иисуса преобразила его сердце и жизнь сильнее, чем прежде.

Что еще я могу сказать? Ничего. Иду дальше. Продолжаю путь. Вперед!

Именно ради этого пути с народом Божьим и служения ему более 50 лет назад я стал священником.

Если что-то и тревожит меня сегодня, так это страх не оправдать доверие. Я чувствую: Господь дал столько возможностей творить добро, и меня беспокоит, что не всегда удается их использовать. Но это чувство спокойное, не мучительное. Это напряжение, которое говорит мне: будь осторожен, не оступись. И все же я чувствую себя в полной безопасности в руках Божьих, «как младенец, прильнувший к матери»[124]. Порой, молясь в этих объятиях, я засыпаю.