После завершения курса философии в 1963 г. я получил степень лиценциата. Перед началом изучения теологии меня направили в Колледж Непорочного Зачатия в Санта-Фе преподавать литературу, искусствоведение и философию ученикам двух выпускных классов.

За несколько месяцев до этого я написал генеральному настоятелю Ордена отцу Педро Аррупе. Он был первым иезуитским провинциалом в Японии и ректором новициата в Хиросиме, где находился в день атомной бомбардировки.

6 августа 1945 г. в 8:15, на расстоянии чуть более 4 км от места, где отец Аррупе был с другими иезуитами и молодыми новициями, произошел взрыв. Он рассказывал, что увидел «ослепительную вспышку», а открыв дверь, услышал грохот, «похожий на рев чудовищного урагана, который выбивал двери и окна, сносил стены, крушил мебель… Все это разлеталось на куски и сыпалось нам на головы». Несколько секунд «казались смертельными», хотя все присутствующие остались живы. Они побежали через рисовые поля, пытаясь понять, что произошло, но над городом висело плотное облако, прорезанное языками пламени. Поднявшись на холм, они не смогли «различить, где раньше был город, потому что перед нами лежала Хиросима, стертая с лица земли». Огромное огненное озеро за считаные минуты превратилось в руины. Пытаясь спастись, люди «из-за страшных ран передвигались с трудом, не в силах бежать так быстро, как хотелось бы, чтобы поскорее выбраться из этого ада».

В тот день 6 августа мне еще не исполнилось девяти лет. Наш дом в квартале Флорес находился почти в 20 000 км от гигантского смертоносного гриба, поднявшегося над Японией. Нас разделяли языковые барьеры, культурные различия и огромный Тихий океан, которого никто из нашей семьи никогда не видел (я и сам увидел его лишь много лет спустя). И все же тот день навсегда остался в моей памяти. Помню полные слез глаза матери и отца, услышавших о трагедии. Они плакали. В одно мгновение «яркая вспышка, желтая и ослепительная, как десять тысяч солнц» уничтожила около 80 000 человек, а сколько еще заболело и умерло в последующие месяцы и годы от воздействия радиации, подсчитать невозможно. Рассказывали, что кожа сходила с руки раненого, как перчатка. То, что мгновение назад было оживленным и шумным городом, важным торговым и промышленным центром на острове Хонсю, превратилось в ядовитую пыльную пустыню. Не осталось ни домов, ни площадей, ни одного из множества храмов – только черная дыра разрушения и смерти. «На стенах отпечатались контуры человеческих тел, словно негативы на фотопленке», – рассказывал репортер Джон Херси, который через год приехал на руины города. На мосту у Музея науки остался отпечаток человека с повозкой: по четкой и ясной тени, оставленной радиацией, видно, что в момент взрыва, уничтожившего человека и животное, мужчина погонял лошадь кнутом.

Ядерное оружие – это безумие. «Человечество изобрело атомную бомбу, но ни одна мышь никогда не сделает мышеловку», – сказал Альберт Эйнштейн.

Через три дня та же участь постигла Нагасаки.

Есть фотография, ставшая для меня символом бесчеловечного варварства войны. На ней запечатлен мальчик лет десяти, который несет на спине, словно школьный ранец, самую тяжелую ношу – мертвого братика. Лицо напряженное, трагическое и сдержанное. Он стоит и ждет, когда придет его черед отдать в крематорий тело младшего брата, убитого атомной бомбой в Нагасаки. Вся боль этого ребенка выражена в единственном, почти незаметном жесте: он кусает губы до крови.

Я впервые увидел эту фотографию, уже будучи Папой, – кажется, ее прислал мне один журналист. Она пронзила мое сердце. Я долго молился, глядя на этого мальчика. Потом решил распространить изображение в виде карточки. От себя добавил только надпись: «Плод войны». И раздавал повсюду, при любой возможности. Эта фотография стоит тысячи слов.

Плод войны: когда картинка стоит тысячи слов

Военные хирурги не раз видели такой взгляд на лицах детей, пострадавших от мин-игрушек в Кабуле, бомбежек в Алеппо в многострадальной Сирии и в других конфликтах. Часто их боль не оставляет места даже слезам. Эти дети полны негодования. Потрясены и оскорблены. Глубоко возмущены предательством мира взрослых, который должен их защищать, но слишком часто остается равнодушным. Вот почему мы должны вернуть себе детский взгляд (Мф. 18:1–5): сталкиваясь с несправедливостью – а война есть величайшая несправедливость, каким бы именем ее ни прикрывали, – дети возмущаются. В их глазах – взгляд Бога.

В первые дни после взрыва отец Аррупе благодаря медицинским знаниям, полученным в Испании, превратил новициат в полевой госпиталь. Лекарств не было, но, как рассказал Габриэль Гарсиа Маркес в интервью 10 лет спустя, «один крестьянин принес священнику двадцать килограммов борной кислоты». При помощи этого средства, разведенного в воде, удалось облегчить страдания от ожогов и спасти десятки людей.

Для иезуитов отец Аррупе стал иконой служения вере, борьбы за справедливость и безусловной любви к бедным даже в бурные и сложные годы. Он говорил: нельзя рассуждать о бедности, не испытав ее непосредственно в тех местах, где она существует, – об этом он ясно написал в письме, направленном в Центр социальных исследований и действий (Centro de Investigación y Acción Social, CIAS). Иначе человек рискует стать абстрактным идеологом или фундаменталистом. Отец Аррупе писал: «Только помогая другим, становишься по-настоящему человеком» и «Нельзя обличать несправедливость, поступая вопреки Евангелию». При этом отец Аррупе был человеком молитвы. Помню, как он молился, сидя на земле по-японски. Это придавало мне уверенности.

В 1981 г. с ним случился инсульт в самолете, летевшем из Бангкока в Рим. Незадолго до этого, в центре для беженцев, он попрощался с нами, братьями-иезуитами, пригласив к молитве. Это была его дивная лебединая песня, последний завет перед долгим и достойным угасанием.

В 1963 г. я, молодой новиций, написал ему о своем желании завершить период апостольского служения в японской миссии. Меня с юности влекли те земли, я испытывал к ним глубокую симпатию и любовь. Но из-за проблем с легкими мне отказали.

В Японию я попал только в ноябре 2019 г., во время 32-й апостольской поездки, которая привела меня в Таиланд и любимую Страну восходящего солнца. До этого я лишь ненадолго приезжал туда в 1987 г.

Я молился на холме Нисидзака перед Мемориалом мучеников – Голгофой, где в конце XVI в. воздвигли 26 крестов с распятыми францисканцами, иезуитами, терциариями[107]. Трое из них были еще совсем детьми. Я приехал туда как паломник, чтобы укрепиться в вере через этих братьев. Святилище говорит не столько о смерти, сколько о торжестве жизни. Это Гора Блаженств и Воскресения, которая хранит свидетельства людей, исполненных Духа, свободных от эгоизма и гордыни. История святого Павла Мики и его товарищей не славная легенда о былых подвигах, но живая память и огонь, который горит в душе каждого апостола и миссионера на этой земле. Сегодня, как никогда прежде, даже больше, чем в первые века, христиане во многих уголках мира страдают и принимают мученическую смерть за веру. Мы должны бороться, возвышать голос, чтобы религиозная свобода была гарантирована всем и везде на планете, и строго осуждать любые манипуляции религией и использование ее в качестве инструмента, где бы это ни происходило.

Как паломник мира, я счел своим долгом посетить Нагасаки и Хиросиму. Я смиренно нес в сердце мольбы и чаяния своих современников, особенно молодых, и крик бедных, которые всегда являются самыми беззащитными жертвами ненависти и конфликтов.

В Парке мира в Нагасаки неподалеку от эпицентра атомного взрыва

Подчиняясь логике оружия и отказываясь от диалога, мы трагически забываем о том, что еще до того, как привести к жертвам и разрушениям, оно способно порождать кошмары. Как сказал святой Павел VI в своем обращении к ООН 4 октября 1965 г., оружие «требует огромных расходов, останавливает проекты солидарности и созидательного труда, искажает психологию народов». Нельзя любить с оружием в руках. Я молился за жертв взрывов. И преклонился перед мужеством и достоинством тех, кто долгие годы переносил ужасные страдания души и тела.

Мне довелось услышать рассказ о невыразимом от живой свидетельницы тех событий, которая тогда была обычной восьмиклассницей: «Вдоль дороги брели люди, похожие на призраков. Их тела были настолько обожжены, что я не могла отличить мужчин от женщин, – волосы у них стояли дыбом, лица распухли, губы отвисли, обгоревшие руки, с которых слезала кожа, вытянуты вперед, – рассказывала госпожа Йосико Кадзимото. – Никто на свете не может даже представить этот ад. В последующие дни трупы начали разлагаться, белый дым окутал все вокруг и Хиросима превратилась в один огромный крематорий. Я долго не могла избавиться от этого ужасного запаха, въевшегося в тело и одежду…» Через три дня по дороге домой девочка случайно встретила отца. Он искал ее три дня и три ночи без сна и отдыха, уже не надеясь увидеть живой. Они бросились друг другу в объятия. Йосико была безмерно счастлива снова обнять отца… Но вскоре у него горлом пошла кровь и он умер. За ним последовала и мать после долгой борьбы с лучевой болезнью. Радиация не пощадила и дочь, которой предстояло пройти долгий мучительный крестный путь борьбы с раком.

Эти истории и места должны заставить нас осознать, какую боль мы, люди, способны причинять друг другу. И вместе с тем наполняют надеждой на лучшее будущее. Никто, особенно в атомный век, не имеет права закрывать глаза на руины культуры, неспособной к диалогу. Мы обязаны извлекать уроки из истории и не можем допустить, чтобы новые поколения забыли о случившемся. Эта живая память должна стать гарантией и стимулом для построения более справедливого будущего, помогая передавать из поколения в поколение: «Nunca más!»[108] Никогда больше войн, никогда больше грохота оружия, никогда больше таких страданий!

Использование атомной энергии в военных целях – преступление не только против человека и его достоинства, но и против самой возможности будущего в нашем общем доме. Это так же аморально, как и обладание ядерным оружием. За это нас будут судить. Новые поколения восстанут как судьи нашего провала, если мир окажется лишь пустым звуком, а не станет реальностью, воплощенной нашими действиями среди народов земли. Запасов имеющегося в настоящее время ядерного оружия хватит, чтобы уничтожить планету четырежды за год, а химического оружия достаточно, чтобы истребить все человечество 5000 раз. Любое оружие не просто вестник смерти – оно еще и показатель несправедливости. А несправедливость – это порочный корень нищеты. Невозможно говорить об оружии, обходя стороной чудовищную несправедливость, которую оно порождает и защищает, давая привилегии немногим за счет большинства. Беженцы, теснящиеся на кораблях, взывают о помощи, ищут спасения, не зная, какие порты их примут, – и это в той самой Европе, которая охотно открывает свои гавани для судов, груженных высокотехнологичным и дорогостоящим оружием, способным сеять разрушения, не щадя даже детей. В мире, где миллионы семей живут в нечеловеческих условиях, деньги, потраченные на производство, модернизацию, содержание и торговлю все более смертоносным оружием, и состояния, нажитые на этом, – непрекращающееся преступление, вопиющее к небу. Как и карьеры, включая политические, которые строятся и крепнут на этой торговле. Если мы закрываем на это глаза, то все разговоры о мире – чистое лицемерие.

Мы должны помнить, держаться за руки и защищать. Защищать каждую жизнь, признавая ее священное и неприкосновенное достоинство. В этих нравственных императивах заключен урок Хиросимы. Урок, который далек от утопии. Наоборот: это культурный, социальный и политический реализм. Он созвучен чаяниям миллионов людей по всему миру. Созидательный путь диалога, пусть даже изнурительно трудный, – единственное противоядие от разрушительного безумия, которое мы познали и продолжаем познавать.

Этот урок находил отклик в моем детском сердце, и мне предстояло усвоить его заново 74 года спустя.

В 1963 г. я остался на родине. Меня направили преподавать в качестве мaestrillo – так называют иезуитов-стажеров. По образованию я был химиком-технологом и рассчитывал, что буду вести математику или физику, но вместо этого стал преподавателем гуманитарных дисциплин. Справился, надеюсь, неплохо, во многом благодаря знаниям, полученным в Чили.

В первый год я сосредоточился на классической испанской литературе – от Гонсало де Берсео (XIII в.) до «Песни о Сиде» (Cantar de mío Cid), величайшего испанского эпоса, который со Средневековья разносили по свету менестрели и странствующие поэты.

Затем расширил программу и добавил аргентинских авторов, в том числе современных: литература гаучо, Мария Эстер Васкес, Леопольдо Маречаль, Борхес и др. Мне нравилось, что мои ученики могут изучать то, что их по-настоящему интересует. Это была эпоха The Beatles, и четверо учеников решили создать свою группу. Они сами сочиняли музыку и тексты. Группа называлась Shouters («Крикуны»). Театральные постановки всегда занимали важное место в жизни Колледжа Непорочного Зачатия. Там учились только мальчики, а в выбранной в тот год пьесе – поэме уругвайского писателя Хуана Соррильи де Сан-Мартина – были женские персонажи. Раньше все пьесы ставили без женских ролей, даже если приходилось серьезно переделывать, калечить произведение. Иногда, что еще хуже, женские роли исполняли мальчики. Мне это казалось обеднением и унижением как самой реальности, так и женского образа. Поэтому мы пригласили матерей и сестер наших актеров, и спектакль удалось поставить в первозданном виде, так, как он того заслуживал.

А еще меня радовало, что дети не просто изучают литературу, но и пробуют создавать собственные произведения. Я часто говорю, что в процессе обучения и воспитания необходимо сохранять баланс двух реальностей: зоны комфорта и зоны риска. Образование всегда предполагает определенный дисбаланс, и все же нужно находить правильную пропорцию между этими противоположностями. Мы двигаемся вперед, только если осознаем, что нам чего-то недостает, а иначе стоим на месте. Вот та пропорция, которую нужно находить каждый раз: с одной стороны, опираться на все, что уже приобретено и усвоено, то есть на зону комфорта, с другой – исследовать зону риска, которая должна быть соразмерной, и отваживаться выходить за пределы привычного и известного. Без риска не продвинешься вперед. Но и бросившись в пропасть, далеко не уйдешь.

Я очень любил этих 16–17-летних ребят, моих учеников. Они никогда не были мне безразличны. И я благодарен им за все, что они для меня сделали.

Преподавание стало для меня ценным опытом, причем двусторонним, потому что учить других – значит одновременно учиться самому и быть достаточно открытым для нового и неожиданного.

В Санта-Фе я провел два года, а затем, в 1966 г., вернулся в Буэнос-Айрес в качестве префекта четвертого курса и преподавателя литературы и психологии в Колледже Спасителя. После этого, с 1967 г., я на три года снова стал студентом – изучал теологию в Высшем колледже Святого Иосифа до получения степени лиценциата в 1971 г.

Это было время Второго Ватиканского собора, открывшегося в октябре 1962-го и завершившего работу в декабре три года спустя. На Церкви в Аргентине тоже сказывались общие противоречия и надежды, прогресс и отсталость. Даже в теологии ощущались эти контрасты. Преподаватели догматического богословия пытались открыться новому духу, библеисты шли в ногу со временем или даже опережали его, тогда как нравственное богословие по-прежнему оставалось казуистическим и декадентским.

Для всего мира это были беспокойные, бурные годы – время социальных и политических баталий, знаменитой речи Мартина Лютера Кинга в Вашингтоне «У меня есть мечта» (I have a dream). Время, полное надежд, но также и наивности. При критическом взгляде легко обнаруживались слабые стороны. Помню, когда в 1960 г. Джон Кеннеди стал президентом, один священник в Буэнос-Айресе начал ликовать, словно избрание католика на высший пост в США привело в Белый дом Папу Иоанна. Эта наивность приводила меня в ярость. Но еще больше я всегда злился из-за войн. Тогда шла вьетнамская война, которая находилась на стадии кровавой эскалации, как и сегодняшние конфликты.

Война всегда непостижима. Война – всегда бессмысленная бойня. Я чувствую ее всем своим существом, и это причиняло и причиняет мне боль.

За пять месяцев до моего рукоположения, в июле 1969 г., первый человек ступил на Луну. Разумеется, мы все вместе наблюдали за этим по телевизору, но в те годы меня еще сильнее, чем кадры высадки на Луну, поражали фильмы шведского режиссера Ингмара Бергмана. Они раздвигали горизонты еще шире: «Седьмая печать» (Det Sjunde Inseglet), где разыгрывается незабываемая шахматная партия между вернувшимся из крестового похода рыцарем и Смертью. «Девичий источник» (Jungfrukällan), основанный на средневековой легенде. «Сквозь тусклое стекло» (Sasom i en spegel) – ошеломляющее путешествие в лабиринты сознания. Название фильма заимствовано из Первого послания апостола Павла к Коринфянам: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познáю, подобно как я познан» (1Кор. 13:12).

После рукоположения в августе 1970 г. меня направили в Испанию, в Колледж Святого Игнатия Лойолы в Алькала-де-Энарес – родной город Сервантеса в автономном сообществе Мадрид – для прохождения третьей пробации, школы сердца и чувств, завершающей подготовку иезуитов. Моим настоятелем был отец Хосе Арройо. Этот человек принес мне огромную пользу, и я восхищаюсь им по сей день.

Последние вечные обеты, четвертые, я дал 22 апреля 1973 г. в Сан-Мигеле, когда уже был наставником новициев. А всего через три месяца, 31 июля 1973 г., меня назначили провинциалом Ордена. Мне было 36 лет, и я стал самым молодым провинциалом в истории Аргентины. Я часто говорил, что это назначение было безумием, и так оно и есть, но правда в том, что тогда я не мог поступить иначе.

Я совершил множество ошибок. И многому научился на них, хотя это было нелегко.