Новициат Святого Семейства занимал целый квартал. Он появился почти полвека назад на пустыре, где раньше текли ручьи и были свалки, к северу от города, который, как и другие, расползался, словно масляное пятно, захватывая новые территории, а население росло и умножалось. Теперь этот район называется Пуэйрредон – в честь одного из героев сопротивления Буэнос-Айреса и борьбы за независимость Аргентины. Утром 11 марта 1958 г. мы с родителями подошли к массивным двустворчатым дверям этого огромного дома. Брат-привратник Сирило Родригес впустил нас и попросил подождать в приемной рядом с привратницкой. Затем неспешно отправился за наставником новициев, отцом Гавиньей.

Вскоре пришел мужчина примерно 50 лет. Коротко поприветствовав нас, он напомнил мне и родителям правила посещений на ближайшие два года: свидания возможны, но непродолжительные – максимум час; родителей и братьев будут принимать здесь, в комнате для гостей, поскольку без специального разрешения им нельзя проходить в другие помещения. За исключением серьезных или особых обстоятельств я не могу покидать новициат и ездить к родным в Буэнос-Айрес. Мы обнялись на прощание с мамой и папой. Когда дверь за ними закрылась, новиций второго года провел меня по всему зданию, коротко рассказывая об укладе и порядках моей новой обители. Такая задача, порученная наставником, называлась «ангел».

На первом этаже размещались комнаты священников; в другом крыле – новициев. Помещения просторные, но зимой в них довольно холодно. Мой провожатый показал мне кровать в спальне, которую я буду делить с двумя другими братьями. Я увидел лазарет, две часовни, библиотеку, лекционный зал со столами на 20 студентов, а также кладовую. Затем мы прошли к кухне, огромной трапезной с П-образным столом, за которым могла разместиться сотня человек, и, наконец, во внутренний дворик. Там располагалось еще одно здание, а также баскетбольная и футбольная площадки на утрамбованной земле. А в глубине высилась большая церковь общины с отдельным входом с улицы – из-за нехватки средств ее так и не достроили и даже 30 лет спустя крыша оставалась временной.

Отец Кандидо Гавинья, наставник новициев, был человеком сдержанным и серьезным, добрым и тактичным, но… как бы это сказать, мы с ним не очень ладили. Настолько, что однажды он даже предложил мне: «Может, стоит подумать о том, чтобы вернуться домой и создать семью?» Нет, я думал совсем не об этом. Мы просто не понимали друг друга: я был истинным аргентинцем – прямолинейным и открытым, а он, получивший образование в Колумбии и проживший там много лет, усвоил колумбийский менталитет – очень формальный и церемонный. Как если бы пьемонтец приехал в Сицилию и попытался навязать там свой менталитет и привычки.

В июле отца Гавинью избрали провинциалом иезуитов. Он сменил на этом посту отца Франсиско Сарагоси, который теперь стал новым наставником новициев в большом доме в Кордове. Ему было тогда 54 года, и он стал мне вторым отцом – впоследствии я даже выбрал его крестным при рукоположении в священники.

Нас, новициев, насчитывалось примерно 20 человек. Жизнь была суровой: жесткий распорядок дня со строгими правилами, духовными упражнениями и… тишиной. Тишина – это основа всего.

Атмосфера была комфортной, и постепенно я освоился.

Мы вставали в 6:00 и становились на колени в своих комнатах для первой медитации – так начинался день. Затем в тишине шли в часовню на общую молитву и мессу. После завтрака приступали к «смиренным трудам». У каждого новиция были свои задачи и поручения: подметать лестницы и коридоры, чистить туалеты, мыть посуду, помогать на кухне. Вместе мы перечистили несколько тонн картошки. Потом начинались занятия. В первый год изучали латынь, во второй добавлялись греческий и риторика. Нам давали время для личного испытания совести, после чего мы обедали в большой трапезной, где тоже действовали строгие правила, включая молчание во все дни, кроме праздничных. Затем короткое посещение часовни, небольшой отдых и 30-минутная сиеста перед общей молитвой Деве Марии и дневными занятиями. После полдника три раза в неделю мы играли в баскетбол или футбол. Перед игрой мы снимали сутаны, надевали черные брюки и темные передники. Я полностью восстановился после операции и играл наравне со всеми – обычно в баскетбол, а иногда стоял на воротах в футболе. Игра продолжалась, пока служитель не объявлял: «Мыться!» – и мы бежали в душевые. Это была не очень приятная процедура: дровяной котел маленький и зимой вода почти не нагревалась. Вечером – духовное чтение и молитва в часовне, затем ужин, после которого оставалось 15 минут свободного времени перед вторым испытанием совести. В 22:00 – отбой.

Жизнь была тяжелой, но я чувствовал себя на своем месте и благодарил Провидение за то, что оно привело меня сюда.

По четвергам, а летом на целые недели, мы ездили в Кинта-дель-Ниньо-Диос – сельскохозяйственное поместье Ордена. Грузовик подавал сигнал, мы запрыгивали в кузов и отправлялись на ферму. Собирали фрукты, сажали деревья, часами долбили каменистую почву. Те саженцы теперь стали большими акациями, мимозами, чаньярами, эвкалиптами, соснами – целым лесом, который получил статус муниципального заповедника. Летом мы совершали долгие прогулки к плотине Сан-Роке, ходили в походы в горы, купались в реке…

По субботам и воскресеньям мы преподавали катехизис. Отправлялись в квартал рядом с больницей Трансито Касерес, который тогда был настоящими трущобами. Мы пробирались через промоины, заросли и камни к убогим лачугам, где жили дети. Поговорив с родителями, собирали «учеников» группами по семь-восемь человек в патио или под деревом и начинали утренние уроки Закона Божьего. Иногда приносили конфеты, но не часто, поскольку у нас самих не было денег, чтобы их покупать. После занятий до самого обеда все вместе играли в футбол. Я до сих пор помню этих детей. Там была семья сицилийского происхождения – братья Наполи, Антонио Хосе и Педро, а еще семья Дзанотте. Все они жили на проспекте Принглес, в нескольких кварталах от новициата. В те времена этот район называли «овраг».

Мне нравилось учить детей катехизису – и здесь, и позже в Чили. Этот опыт стал для меня уроком на всю жизнь. Царство Божие принадлежит детям и подобным им (Мк. 10:13–16). «Не презирайте ни одного из малых сих» (Мф. 18:10).

С первых дней понтификата я чувствовал, что должен взять на себя ответственность за все зло, причиненное детям некоторыми священниками, – таковых довольно много, хотя это малая часть среди всех служителей Церкви. Но дело не в цифрах. Даже единственный случай насилия в Церкви – это чудовищно. Со стыдом и покаянием Церковь должна просить прощения за страшный вред, причиненный священниками, совершившими сексуальное насилие над детьми. Это преступление оставляет глубокие шрамы боли и бессилия прежде всего у жертв, но также у их близких и всего сообщества. «…страдает ли один член – страдают с ним все члены» (1Кор. 12:26). Что касается Чили, в месяцы после моего апостольского визита в 2018 г. я в полной мере осознал реальность многочисленных случаев злоупотреблений в епархии Осорно. Виновный был лишен сана, несколько епископов подали в отставку, которую я принял. Замалчивание или сокрытие этой темы вне Церкви, а тем более внутри нее недопустимы. Это не обсуждается.

Когда я был викарным епископом во Флоресе, кажется, в 1993 г., мне сообщили об инциденте с диаконом, приехавшим из-за границы для подготовки к священству. Этот молодой человек попытался домогаться мальчика-инвалида, у которого парализована нижняя часть тела. Самое страшное не случилось, потому что мальчик хоть и был парализован, но оказался не из робкого десятка: он дал диакону отпор и… тот получил по заслугам. Я тут же вызвал диакона и сказал: «Вы должны уехать немедленно» – и уведомил о случившемся епископа его страны.

К таким сообщениям нужно относиться с предельной серьезностью, без малейших колебаний или недооценки. Но мы также должны разбираться во всем и избегать ловушек. Во Флоресе был случай, который причинил мне сильную боль, – клевета, попытка шантажа в отношении очень достойного священника. Одна семья угрожала подать заявление о домогательствах, чтобы получить деньги. Мы провели расследование, полиция установила скрытую камеру, и в итоге ложь и мошенничество были полностью разоблачены.

За время моего понтификата был принят ряд решений о лишении сана, в том числе в отношении кардиналов, как в случае с архиепископом Вашингтона Теодором Маккарриком. Но этого недостаточно. Каждый случай должен и будет рассматриваться со всей серьезностью и строгостью. Боль жертв – это стон, возносимый к небесам, проникающий в душу, который слишком долго игнорировали, скрывали и подавляли. В справедливом гневе человеческом Церковь видит отражение гнева Божьего, преданного и оскорбленного этими бесчестными служителями. Как я уже говорил, эхо безмолвного крика детей, которые вместо отеческой заботы и духовного руководства встретили палачей, заставит содрогнуться сердца, оцепеневшие от лицемерия и власти. Хотя мировая статистика показывает, что большинство случаев насилия происходит в семьях или ближайшем окружении, эта язва поражает все сферы общества и подобные соображения никогда не освободят нас от долга и ответственности. Это наш позор и унижение, как я заявил во время визита в Бельгию в сентябре 2024 г. Пусть каждый думает о своей доле ответственности. Оглядываясь назад, можно сказать: никогда не будет достаточно того, что мы делаем для прощения и возмещения причиненного вреда. Заглядывая в будущее, можно сказать: никогда не будет лишним все, что мы предпринимаем для создания культуры, способной предотвратить не только повторение подобного, но и попытки это скрыть. В Апостольской нунциатуре в Брюсселе я встретился с 17 жертвами насилия со стороны представителей духовенства. Два часа выслушивал рассказы об их ранах, выразил свою боль за пережитое ими в детстве и благодарность за их мужество сегодня. Я сказал, что такие преступления не имеют срока давности. Прежде всего, разумеется, виновны насильники, но и епископ, который знает и молчит, также несет ответственность. Покрывательство – это позор, помноженный на позор.

Жертвы должны знать: Папа на их стороне. И в этом вопросе я непреклонен.

В первый год новициата мы месяц посвятили духовным упражнениям, а во второй, 1959-й, – паломничеству. Мы отправлялись в путь по трое, полностью полагаясь на Провидение. Такое испытание новиции проходили еще со времен святого Игнатия. Меня определили в группу с парнем по фамилии Паутассо, тоже пьемонтского происхождения, который через несколько месяцев покинул Общество, и Сантьяго Франком – он уже был рукоположенным секулярным священником, но вступил в новициат, чтобы стать иезуитом. Мы направились на юго-восток, преодолев более 400 км от Кордовы до Росарио через многочисленные города и поселки. Путешествовали пешком или автостопом, без гроша в кармане. В каждом селении просились на ночлег в приходе в обмен на любую работу: подмести церковь, побелить стены, помочь в организации мероприятий. Мы питались благодаря щедрости людей, и никто из нас не голодал и не замерзал.

В Рио-Сегундо нас принял приходской священник Маркос Давид Бустос Замбрано. Он жил в доме при церкви с матерью, отцом, которому было 104 года, но он оставался в прекрасной форме, и сестрой. Отец Бустос Замбрано был великим человеком, настоящим Отцом с большой буквы, добрым пастырем, знавшим каждого прихожанина и его нужды. И курил как паровоз.

Едва мы появились, он устроил нас в комнате и отправил переписывать надгробия на местном кладбище. Это был священник, работавший с людьми вплотную, умевший быть рядом и заботиться о каждом как при жизни, так и после смерти.

20 лет спустя, за несколько месяцев до своей кончины, он написал письмо: «В семье меня зовут Давид, а здесь – Отец. Я аргентинец, сын эмигрантов, священник с маленькой буквы, всегда служил в сельской местности. В этом приходе я уже 31 год. Я довольно стар, но не перестаю учиться. Ношу длинную черную сутану… Я человек земли и неба, несущий мир – плод справедливости и любви, послание Отца Небесного, направленное через воплощенного Христа». Этот священник дал людям очень многое. Его собрат, отец Энрике Виска, 45 лет был приходским священником в соседней Оливе, пока епископ не отстранил его, потому что, как говорили, он слегка «тронулся»: например, хотел беатифицировать свою покойную мать… Отец Виска тяжело переживал вынужденную отставку. Тогда отец Бустос Замбрано стал приглашать его в свой приход служить мессы по усопшим с вымышленными именами, которые придумывал на ходу, – молитвы за упокой душ в чистилище. И все это для того, чтобы отец Виска не чувствовал себя отверженным и не остался без средств к существованию.

Отец Давид был великим священником. Он дал мне, молодому новицию, советы, которые я помню до сих пор.

А вот продолжение истории отца Виска. Однажды жители городка Джеймс-Крейк, относившегося к приходу Оливы, поссорились с новым священником прямо во время престольного праздника из-за того, что он отказался возглавить процессию. Тогда прихожане решили позвать старого священника, все еще жившего в Оливе. Отец Виска согласился, приехал в Джеймс-Крейк, спокойно провел процессию и приготовился к проповеди. Начало этой проповеди никто из присутствующих не забудет никогда: «Сукины дети, вы меня выгнали, а теперь прибежали звать обратно…» – и дальше в том же духе. Он отчитывал прихожан за то, что они не заступились за него, когда епископ отстранял его от прихода, говорил, что Бог их покарал и заставил вернуться к нему с повинной. Вся проповедь была посвящена тому, как важно сохранять верность своему священнику.

Все эти истории остались со мной и помогли увидеть реальную жизнь священников, особенно пожилых и оказавшихся в трудной ситуации.

Из Рио-Сегундо мы направились в Импиру – небольшое поселение в том же департаменте. Попали как раз на престольный праздник. Пожалуй, это было первое проявление народного благочестия, которое я увидел за пределами Буэнос-Айреса. Торжество в честь Богородицы в Импире поразило и впечатлило меня так сильно, что даже сегодня, более чем через 60 лет, я помню гимн, который люди пели во время службы с такой искренней преданностью.

В тот месяц паломничества я многому научился, в том числе резонировать с глубинными вибрациями Южной Америки и ее народа.

12 марта 1960 г., в годовщину канонизации святого Игнатия, меня признали готовым принести обеты бедности, целомудрия и послушания. Я дал обещание, которое впоследствии дополнил торжественными обетами, означающими окончательную принадлежность к Обществу Иисуса, включая обет послушания и готовности служить Папе и выполнять любые миссии, какие он поручит. Эти обеты я принес в апреле, 13 лет спустя.

После обряда посвящения, когда мы обедали в трапезной, отец Сарагоси подошел ко мне и сказал: «Готовься, поедешь в Чили проходить юниорат»[101]. Через несколько дней я отправился в городок Падре-Уртадо в нескольких километрах от Сантьяго. Там я провел следующие 12 месяцев. Альберто Уртадо, в честь которого назван город, – святой нашего времени, посвятивший жизнь беднякам и рабочим. Этот человек подвергался преследованиям, пережил множество страданий, но никогда не терял присутствия духа. Он любил повторять, что будущее во многом зависит от умения слушать. В Чили я убедился в этом на собственном опыте.

Духовный центр Игнатия Лойолы стал совершенно иным опытом по сравнению с Кордовой. Прежде всего это была школа гуманитарного образования. А еще – школа дружбы и человечности. Чилийцы помогли мне стать человечнее. И если во мне есть человечность, то я обязан ею им.

Преподаватели были высочайшего уровня, все без исключения. Помню французского профессора, читавшего лекции о Бодлере:

Я прожил молодость во мраке грозовом,

И редко солнце там сквозь тучи проникало[102].

И о Шарле Пеги́, поэте и эссеисте из Орлеана, который писал: «Социальная революция будет моральной или не будет вовсе»[103]; «Надеяться трудно. А легкость и привычность отчаяния – это великое искушение»[104]; и еще: «Есть нечто похуже, чем даже иметь извращенную душу. Это иметь привычную душу»[105].

Я также много работал над Вергилием и даже написал о нем обширное исследование, которое сохранилось в Буэнос-Айресе. Пожалуй, «Энеида» – классический текст, который я изучил глубже всего. До сих пор у входа в мой кабинет висит табличка со знаменитой строкой 462 из первой книги: «Sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt» («Слезы – в природе вещей, повсюду трогает души смертных удел…»)[106].

Да, мир полон слез, и это трогает душу, но мой разум открывался навстречу великому гуманизму.

По выходным мы ездили в окрестные деревни служить бедным. Ухаживали за больными, преподавали катехизис. Некоторые дети были так бедны, что не имели обуви и ходили в школу босиком, зимой страдали от холода и постоянно голодали.

Этот опыт оставил глубокий след в моей душе. Я сразу поделился им в письме со своей сестрой Марией Еленой, которая была еще ребенком. Меня так поразило, насколько наша жизнь, пусть скромная и небогатая, оказалась далека от той беспощадной нищеты.

Еще раньше, в Кордове, я месяц работал в больнице. Мы ухаживали за пациентами: кормили, мыли, брили их. Там я впервые столкнулся с откровенной супружеской изменой. У меня уже был некоторый жизненный опыт, но прикосновение к этой язве причинило мне сильную боль. Я ухаживал за умирающим с огромной раной на шее, которую приходилось постоянно обрабатывать. И прямо там, у его постели, красивая и молодая жена, говорившая по-французски (они были с Ближнего Востока), в открытую флиртовала с врачом. Это было настолько бесстыдно, что я едва мог в это поверить.

После юниората в Чили я в марте 1961 г. вернулся в Аргентину, чтобы начать трехлетний курс философии в Высшем колледже Святого Иосифа в Сан-Мигеле – к западу от Большого Буэнос-Айреса, огромного пояса рабочих кварталов вокруг столицы. Группы там были немаленькие – около 70 студентов из Чили, Мексики, Уругвая, Боливии и Парагвая, не считая аргентинцев. Некоторые однокурсники звали меня Гринго – видимо, из-за не совсем южноамериканской внешности. В Сан-Мигеле у меня был замечательный учитель, отец Мигель Анхель Фьорито – профессор метафизики, духовный наставник и главный редактор журнала Stromata, где публиковались статьи преподавателей факультета. Благодаря своим интеллектуальным и духовным качествам отец Фьорито стал непререкаемым авторитетом для всех студентов. А для меня он был Учителем с большой буквы и личным наставником в духовной проницательности.

С отцом Фьорито, моим учителем духовной проницательности

(он в центре, я справа от него)

Именно он подтолкнул меня к размышлениям о народной теологии и религиозности, о реалистичном видении народа Божьего без романтизации и разделения на категории. Отец Фьорито был мастером диалога и умел слушать, его влияние сказывалось на мне долгие годы и, безусловно, проявилось во многих темах и делах, которыми я занимался во время понтификата.

Последний раз я видел его за несколько дней до смерти. Это было воскресным днем в конце июля 2005 г., вскоре после его дня рождения. Он лежал в Немецком госпитале и уже несколько лет не мог говорить. Он утратил эту способность, но общался при помощи глаз и выразительных взглядов. По его лицу медленно скатились две слезы. Эти слезы он подарил мне. Даже в прощании он преподал мне урок.