Наконец мы получили дипломы. В декабре 1955 г. наша группа успешно завершила учебу и устроила большой выпускной бал. Закончилась и работа в лаборатории. Вместе с летом настала пора принимать решения, а я не знал, как заговорить об этом с родителями. Особенно с матерью, ведь она была уверена, что я поступлю в университет и стану врачом.

Начинать разговор мне не пришлось, потому что мама опередила меня. В один из ноябрьских дней она поднялась на чердак над террасой, где я устроил себе убежище, чтобы заниматься в тишине, подальше от шума и гама комнаты, которую делил с братьями. Мы, дети, сами поддерживали порядок, так что маме не нужно было у нас прибираться. Ее вела ко мне интуиция, любопытство и смутное подозрение о чем-то, что ускользало от ее понимания. Может быть, на чердаке она могла найти этому объяснение. Она обнаружила там множество книг, но совсем не тех, что предполагала увидеть: в основном богословские труды, некоторые на латыни.

Когда я вернулся, мама уже ждала меня. Вид у нее был недовольный. «Разве ты не собирался стать врачом?» – спросила она. Я ответил, что думаю и о другом пути: по-прежнему хочу лечить, но не тела, а души. Этот ответ ее не обрадовал. Она настаивала на университете: «Сначала получи образование, а потом решишь, чем заниматься». Это была не ссора, а откровенный, напряженный разговор, но мама так и не изменила своего мнения. Она даже не проводила меня потом в семинарию и не пришла на церемонию облачения в сутану.

Нельзя сказать, что наши отношения ухудшились, и я, конечно, не перестал быть одним из пяти пальцев ее руки, как она говорила о своих детях. Просто таким образом она показывала, что не согласна ни со способом, ни со временем моего выбора, но я волен решать сам. Мы не ругались, но виделись, только когда я приезжал домой, – мама ни разу не навестила меня в семинарии. Она лишь вместе с отцом сопровождала меня в Кордову, когда я вступал в Общество Иисуса (Орден иезуитов), да и то поначалу вела себя довольно сдержанно.

С папой все было проще. Он сказал: если я действительно чувствую, что это мой путь, то он счастлив за меня. Но нам нужно было обсудить это всем вместе. Я решил обратиться к отцу Поццоли и обо всем ему рассказать. Он выслушал меня, велел молиться и положиться на волю Божью, а затем благословил именем Марии Помощницы.

Через несколько недель кто-то из домашних предложил спросить совета у отца Поццоли. Он был духовником нашей семьи, священником, который крестил меня 19 лет назад… И я с самым невинным видом согласился: да, конечно, отличная мысль.

Это было 12 декабря 1955 г. Родители отмечали 20-ю годовщину свадьбы. Сначала была месса в церкви Сан-Хосе-де-Флорес, на которой присутствовали только мама с папой и мы, пятеро детей. Мессу служил отец Поццоли. Потом все вместе отправились завтракать в кондитерскую La Perla de Flores на проспекте Ривадавия, на углу с Ривера Индарте, неподалеку от церкви. Папа пригласил и отца Поццоли, который, догадываясь о предстоящем разговоре, согласился без колебаний.

Молодой семинарист в Вилья-Девото

В разгар завтрака на стол подали главное блюдо – мое призвание. Отец Поццоли начал издалека. Университет – это, конечно, прекрасно, сказал он, образование всегда важно, но надо прислушиваться к Господу и принимать то, что Он посылает… Не занимая ничью сторону, он принялся рассказывать истории разных призваний, а под конец – собственную. Рассказал о том, как быстро прошел путь от иподиакона до диакона и священника, как этот выбор подарил ему то, о чем он и не мечтал…

Он не стал прямо говорить родителям, чтобы они отпустили меня в семинарию, не требовал немедленного решения. Это было бы не в его характере. Он просто прояснил мысли и смягчил сердца, используя разные аргументы. Испанцы сказали бы: «Немного извести, немного песка» (Una de cal y otra de arena). Остальное сложилось само собой.

В начале 1956 г. я поступил в епархиальную семинарию Непорочного Зачатия в Вилья-Девото. Но сначала, разумеется, рассказал о своем намерении бабушке с дедушкой.

«Я всегда знала, что ты не согласишься на заурядную жизнь и у тебя есть высокие амбиции, – сказала бабушка Мария и напомнила, как однажды в детстве я захотел прочесть книгу Джозуэ Кардуччи[97] из папиной библиотеки, чего бы это ни стоило: – Хоть тебе было трудно понять ее, ты не сдавался».

Бабушка Роза, которая все знала заранее, но не показывала вида, просто сияла от счастья: «Если чувствуешь, что Бог зовет тебя, – это чудесно». И добавила, что двери дома всегда открыты для меня, если я решу вернуться.

Как и в школе-интернате, я полностью погрузился в жизнь семинарии: евхаристии, молитвы, футбол, учеба. Хуан Карлос Сканноне, иезуит, один из крупнейших представителей народной теологии, преподавал нам греческий и литературу. Мы жили в общине, как в интернате, домой нас отпускали только на выходные. Меня сразу назначили наставником младших воспитанников, поступавших в семинарию в 12 лет.

Семинария мне нравилась, но я оставил ее. Вернее, меня вынесли оттуда на носилках, при смерти, – как говорится, «ногами вперед». В августе 1957 г. по семинарии прокатилась эпидемия азиатского гриппа, который в тот год унес миллионы жизней по всему миру. Заболели все. Но если мои товарищи через четыре-пять дней вставали на ноги, то мне становилось только хуже. Температура зашкаливала и не думала спадать. Наш врач, которого мы, семинаристы, красноречиво прозвали Животным, знал всего три способа лечения: слабительное – от любых болей в животе; йод – от ран и аспирин – от всего остального. Санитар, бывший машинист паровоза, полностью одобрял эти назначения и дозировки. В те дни дедушка с бабушкой по отцовской линии готовились отметить золотую свадьбу – торжество по случаю 50-летия совместной жизни намечалось на 20 августа, но я на нем присутствовать уже не мог. Наконец префект (один из наставников), молодой священник, рукоположенный два года назад, взял дело в свои руки: «Я отвезу тебя в больницу», – сказал он. Меня экстренно госпитализировали в Сирийско-Ливанскую больницу в Вилья-Пуэйрредон.

Я появился на свет только потому, что мои бабушка с дедушкой не сели на корабль «Принцесса Мафальда». А выжил главным образом благодаря одной монахине.

Доминиканка Корнелия Караглио, настоятельница монахинь, работающих в больнице, сразу взяла меня под свой особый контроль – попасть в ее руки было истинным благословением. Это была опытная, образованная женщина, в прошлом – учительница в Греции. Она мгновенно оценила тяжесть моего состояния и вызвала специалиста, который откачал из моей плевральной полости полтора литра жидкости. Я начал медленное, неуверенное восхождение, балансируя между жизнью и смертью. Чтобы избежать сердечных рефлексов, перед бронхоскопией мне ввели морфин, из-за чего мир казался искаженным, а люди – крошечными. Это тоже было частью кошмара, в который я провалился. Я чувствовал, что положение серьезное. Обнял маму, которая примчалась к моей постели, и спросил: «Мама, скажи правду, что со мной? Что происходит?» Я понимал, что все слова, которые мне говорят, – милосердная ложь.

В этой больнице работали прекрасные врачи: доктора Апуд и Де Алл – молодой врач, с которым я встретился много лет спустя, уже будучи архиепископом. Еще был доктор Зорракин, фтизиатр, который проводил дренаж грудной полости. Но жизнь мне спасла прежде всего сестра Корнелия. Эта онахиня-итальянка тоже родом из Пьемонта, из Бейнетте, что в провинции Кунео. Услышав, что мне назначили определенные дозы пенициллина и стрептомицина, она дождалась, когда врач уйдет, и решительно распорядилась: «Удвоить». У нее были чутье, опыт и, безусловно, смелость.

Товарищи-семинаристы начали меня навещать, некоторые сдали кровь для переливания. Постепенно жар отступил, и я начал возвращаться к жизни.

Мне уже случалось испытывать на себе силу религиозного и человеческого служения, не впервые монахини заботились обо мне. Никто не спасается в одиночку – ни в каком смысле.

В первый раз это было в самом начале моей жизни. Конгрегация «Малые сестры Успения», основанная во второй половине XIX в. отцом Этьеном Перне, в 1932 г. создала общину во Флоресе – рабочем квартале, где жили преимущественно семьи трудящихся и иммигранты. Монахини служили бедным и больным, работая сиделками и даже служанками. Они приходили в дома нуждающихся, терпеливо трудились, ухаживали за больными, помогали по хозяйству, водили детей в школу и готовили им еду. А потом, так же незаметно, как появлялись, возвращались в свою обитель. С одной из них, тогда еще молодой послушницей сестрой Антонией, я поддерживал связь всю жизнь, до самого ее последнего дня. А она пришла ко мне в мой первый день на земле вместе с сестрой Оливией, ирландкой. Мама не могла кормить меня грудью, я постоянно плакал, и папа попросил их прийти. Это были опытные, практичные женщины. Сестра Оливия положила руку маме на грудь и сказала: «Милая, ты не сможешь кормить ребенка…» И они сразу же отправились на поиски ослиного молока.

Наша семья была очень привязана к этим монахиням. Мы с родителями часто их навещали. Обитель находилась в 10 кварталах от нас, в низине, которую затапливало во время дождей. Через улицы были перекинуты железные мостки, соединявшие две стороны, поэтому мы называли монахинь las hermanitas del puente[98]. Родители и бабушка стали активными членами сообщества мирян при конгрегации.

Это были удивительные женщины.

После гражданской войны в Испании, которая стала генеральной репетицией Второй мировой и союза Гитлера с Муссолини, многие республиканцы нашли убежище в Аргентине. Некоторые работали с моим отцом на фабрике. Однажды один из них тяжело заболел и испытывал страшные муки: началась гнойная инфекция и все тело покрылось язвами. Жене приходилось работать, так что ухаживать за больным и присматривать за тремя детьми было некому. Папа пошел к «Сестрам Успения» за помощью, предупредив, что этот человек – закоренелый антиклерикал и ужасный богохульник. «Я пойду», – сказала настоятельница, сестра Мадлен, француженка. Когда она пришла, больной встретил ее самыми грязными ругательствами, каких не найти ни в одном словаре. Но она спокойно принялась за дело. Промывала и перевязывала раны, следила за порядком в доме, забирала детей из школы, а когда жена возвращалась с работы, молча уходила в монастырь. И так изо дня в день. Постепенно ее кротость усмирила больного: он извинился, и со временем они подружились. Так продолжалось больше месяца, пока мужчина не выздоровел и не вернулся к обычной жизни.

Через некоторое время этот человек выходил с фабрики вместе с двумя товарищами-республиканцами. Они увидели на другой стороне улицы двух монахинь, которых оскорблял какой-то рабочий. Обидчик тут же был сбит с ног мощным ударом кулака. Как только он поднялся, товарищ моего отца преподал ему суровый урок: «О Боге и попах говори что хочешь, но Мадонну и монахинь трогать не смей!»

Рядом с нами, всего в нескольких сотнях метров, находилась еще одна монашеская община – «Сестры милосердия». Сестра Долорес Тортоло, моя воспитательница в детском саду и первая наставница в вере, помогла мне сформировать оптимистичное, позитивное мировоззрение и вместе с тем – чувство ответственности. Я бесконечно ей благодарен. Я навещал Долорес всю жизнь, до самой ее смерти в 1986 г., когда ей было за 90. Не зная о ее состоянии, я вернулся из Германии, где во Франкфурте учился в Философско-теологическом институте Святого Георгия, как раз в день ее смерти.

Эти две конгрегации оказали огромное влияние на меня и на всю нашу семью. Монахини были нашими спутницами и наставницами во многие радостные и трудные моменты жизни.

В сентябре 1957 г. в Сирийско-Ливанской больнице решили, что я достаточно поправился и могу вернуться домой для окончательного восстановления. Дома меня вновь одолели те же сомнения, что и до поступления в семинарию. Я переосмыслил свое пребывание в Вилья-Девото и почувствовал желание стать… точно не знаю кем – скорее всего, миссионером. Но я не хотел идти этим путем в одиночестве. Не видел себя одиноким секулярным священником. Мне нужна община. Я всегда испытывал эту потребность – ощущать и осознавать себя частью целого, элементом полотна, а не оторванной нитью.

Социолог Зигмунт Бауман писал: «Слово “сообщество” вызывает приятное чувство, что бы оно ни означало. <…> Компании и другие социальные объединения могут быть дурными, но сообщество – никогда. Сообщество – это всегда благо… оно воплощает все, в чем мы нуждаемся и чего нам недостает, чтобы чувствовать уверенность, спокойствие и защищенность»[99].

Никто не спасается в одиночку. Сообщество – это не просто обрамление, а неотъемлемая часть христианской жизни и благовестия.

Когда сразу после избрания я вступил в папские апартаменты, мой внутренний голос отчетливо произнес: «Нет». Эти апартаменты на третьем этаже Апостольского дворца нельзя назвать роскошными. Они старинные, обставлены со вкусом, просторные, но не роскошные. Однако это как перевернутая воронка: помещения обширные, но вход очень узкий. Туда попадают поодиночке, а я, и в этом все дело, не могу жить без людей.

Поэтому я решил остаться в Доме святой Марфы – гостевой резиденции слева от собора Святого Петра на территории Ватикана. Во время конклава мне по жребию досталась комната 207. Комната, где я живу теперь в качестве Папы, – 201; она находится в нескольких шагах от прежней, на втором этаже, и раньше была гостевой. Окна выходят на небольшую площадь, ведущую к заднему входу в собор. Мне там хорошо.

Разумеется, тогда мое решение вызвало небольшой переполох. Кто-то возражал: в Доме святой Марфы должны жить священники, работающие в курии, и я буду постоянно с ними сталкиваться. «Но я привык быть со своими священниками», – возразил я. Каждое утро в 7:00 я служу мессу в капелле вместе с небольшой группой народа Божьего. Обедаю с другими постояльцами. Христианство, как все знают, призывает к совместной трапезе. Это естественная часть общинной и семейной жизни.

Когда через несколько недель один профессор с любопытством спросил о глубинных причинах моего выбора, я ответил: «Знаете, я не могу жить в Апостольском дворце по причинам психологического характера. Такова моя натура».

Мне необходимо жить вместе с другими людьми. Даже Папа не спасается в одиночку.

Всю жизнь меня окружали святые – чаще всего простые люди, которые, может, и в церковь ходили два-три раза в год, если вообще бывали там, но жили достойно, честно зарабатывали свой хлеб, заботились о ближних. Это всегда глубоко трогало меня: Берта, Мари, женщины из квартала, отцы семейств – сколько людей, отличавшихся необычайной человечностью, духовностью и житейской мудростью. И здесь, в Доме святой Марфы, в Ватикане, я каждый день встречаю таких людей, которые смиренно, незаметно трудятся с истинным духом любви и служения.

А вот сплетников и любителей позлословить я старался избегать с самого детства, считая это свойство тяжким недугом, который парализует сердце. «Многие пали от острия меча, но еще более пало от языка», – говорится в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (Сир. 28:21)[100]. Сплетни и злословие – отнюдь не безобидная слабость. Это язва, которая не приносит ничего, кроме раздора и страданий.

Пока я поправлялся, меня регулярно навещал духовник семинарии и причащал раз в неделю. Тем временем идея жизни в духовном ордене, в общине, снова формировалась и укреплялась во мне, хотя я пока не определился с выбором – доминиканцы или иезуиты?

За полтора года в семинарии я ни разу не усомнился в своем призвании и мысль о женитьбе даже не приходила мне в голову. И все же однажды я увлекся интеллектуальным светом и красотой девушки, с которой познакомился на свадьбе дяди. Я был сбит с толку, и какое-то время голова у меня действительно шла кругом. Мне было трудно молиться, так как образ той девушки не выходил у меня из головы. Пришлось заново обдумывать свой выбор, бороться и позволить себе встать на религиозный путь. Но это нормально. Более того, ненормально было бы не пройти через такое. Я и сегодня считаю: если юноша или девушка чувствует особый зов Господа и при этом не испытывает хоть капли сомнения или страха, значит, что-то не так. Это настораживает. Господь призывает к великим делам, и если воодушевление от Его призыва сопровождается легким трепетом – это замечательно, так и должно быть.

Я же искал чего-то большего.

Доминиканцы мне нравились, у меня были друзья среди них. Но семинарией руководили иезуиты, которых я хорошо знал. В Обществе Иисуса меня привлекали три вещи: община, миссионерская деятельность и дисциплина. Особенно последние две, хотя я так и не поехал на миссию и был довольно непослушным и недисциплинированным. И все же меня завораживала дисциплина иезуитов, их умение организовывать время. Я чувствовал потребность полностью посвятить себя делу, быть полезным, действовать. Меня влекло то, что сегодня назвали бы готовностью служить Церкви, то есть выполнять все, что поручат.

Я поделился своими мыслями и чувствами с отцом Поццоли. Он выслушал меня и в конце концов одобрил мое решение. Но прежде чем начать путь, мне предстояло пройти через новые тяжелые испытания.

В конце октября врачи обнаружили у меня три крупные кисты в легком – требовалось срочное хирургическое вмешательство. В ноябре я снова лег в больницу и перенес операцию. Страдания были мучительными. Без преувеличения. Тогда вскрывали грудную клетку и раздвигали ребра при помощи ретрактора Финочетто – уже одна эта процедура оставляет след на всю жизнь. Затем начиналась сама операция: мне удалили верхнюю долю правого легкого. Операция прошла успешно, но мучения на этом не закончились. Несколько дней я провел под кислородной палаткой с катетером в легких. Каждое утро врач приходил с огромным шприцем и вводил физраствор для промывания плевры; канюля была присоединена к крану с проточной водой, под давлением которой трубка прочищалась. Боль была невыносимой. Родные и друзья навещали меня, но больше всего меня тронули и поддержали не дежурные фразы, а слова сестры Долорес: «Ты подражаешь Иисусу».

Это принесло мне покой. Страдания не исчезли, но обрели иной смысл и ценность.

Боль сама по себе не добродетель, но отношение к ней и то, как мы ее переносим, может стать таковой. Наше призвание ведет к полноте жизни и счастью, а боль на этом пути – препятствие. Вот почему смысл собственной боли человек по-настоящему постигает через боль вочеловечившегося Бога – Иисуса Христа. Любые попытки облегчить страдание дадут лишь частичный результат, если у них нет трансцендентного основания.

Когда меня наконец выписали, решение было принято: я вступлю послушником в Общество Иисуса. Но это должно случиться только в марте. Отцу Поццоли не нравилось, что до тех пор я буду сидеть дома, особенно во время каникул. Не знаю, как ему удалось, но он договорился с инспектором, чтобы я провел лето в горах Тандиль, где у салезианцев был большой дом отдыха – Вилла Дон Боско, окруженная густым лесом. Моим измученным легким это тоже пошло бы на пользу.

25 января 1958 г. я впервые поднялся в небо, чтобы отправиться за 360 км от Буэнос-Айреса, в самое сердце Сьерра-дель-Тандиль. Это был DC–3, двухмоторный винтовой самолет – один из символов Второй мировой войны, но не в лучшем состоянии. По дороге одна дама пожаловалась на холод, и стюард тут же принес извинения: «Видите ли, сеньора, в хвостовой части отвалилось несколько деталей». Впрочем, совершенно незначительных, поспешил он добавить.

Те недели пролетели незаметно. 10 марта я уложил в чемодан две смены белья, как было велено, попрощался с братьями и сестрами и вместе с родителями поехал на вокзал Ретиро, чтобы сесть на автобус, который должен доставить меня в Кордову, где находится огромное здание, построенное иезуитами полвека назад в бывшем Английском квартале.

Завтра я постучусь в эту дверь.