Учеба продолжалась, а вместе с ней – работа в исследовательской лаборатории по утрам. И мне это нравилось. Моей начальницей была замечательная женщина – Эстер Баллестрино де Кареага, специалист в области биомедицины и фармацевтики. Работая с колбами, реагентами и микроскопами, она научила меня не только культуре труда, но и необходимой для этого скрупулезности. Поспешность, с которой я порой приносил результаты исследований, вызывала у нее подозрения: «А этот тест ты тоже сделал?» – спрашивала она. Я отвечал, что не вижу необходимости, ведь все предыдущие анализы ясно указывали на определенный результат. «Так не годится, – возражала она, – в нашей работе скрупулезность и точность – это всё. Научные выводы должны подкрепляться эмпирическими данными».

Но эта великая женщина сделала для меня еще больше. Она научила меня думать, в том числе о политике.

Она родилась в 1918 г. в городе Энкарнасьон (Парагвай), получила высшее педагогическое образование и стала активисткой Революционной фебреристской (февралистской) партии, движения за эмансипацию, а также движения сельских тружеников. Марксистка, попавшая под прицел властей и латифундистов[84], преследуемая при диктатуре президента Ихинио Мориниго, она выбрала изгнание в Аргентину, где вышла замуж и родила трех дочерей, с которыми я до сих пор поддерживаю связь.

Когда мы познакомились, Эстер было 35, мне – около 17. Это были годы знаменитого дела Розенбергов – американской супружеской пары еврейского происхождения, приговоренной к смертной казни в США. Арестованные в разгар маккартизма, они были признаны виновными в передаче Советскому Союзу документов по разработке атомной бомбы. Процесс был запутанным, эмоциональным и спорным. Дело глубоко взволновало мировую общественность: развернулась масштабная международная кампания с обращениями о помиловании при участии американского писателя Дэшила Хэммета, немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта, Пабло Пикассо, Фриды Кало, Жан-Поля Сартра, Альберта Эйнштейна и даже Папы Пия XII. Но все было напрасно. Супругов казнили на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Дело Розенбергов стало одной из первых тем наших дискуссий с Эстер, которая рассказывала мне об этом деле, попутно излагая свою точку зрения.

Она давала мне книги, подталкивала расширять кругозор новой литературой. В те годы unidad básica[85] (местные штабы перонистского движения[86]), как и комитеты радикалов и социалистов, были очагами политической культуры, которую активно развивали. Мне нравилось бывать во всех этих местах. Я даже читал журнал La Vanguardia, распространяемый социалистами на улицах. Когда Эстер приносила коммунистическую газету Nuestra Palabra, я читал и ее, хотя не со всем соглашался. Мы обсуждали прочитанное, и это побуждало меня думать. Эстер была порядочной женщиной, совершенно не фанатичной, к тому же с прекрасным чувством юмора. Меня также интересовало социальное искусство, культурная и политическая деятельность Народного театра Леонидаса Барлетты, который давал представления в подвале на улице Диагональ Норте.

Однажды я сказал, что коммунисты украли наше знамя, потому что знамя бедных – христианство. И это не подлежит сомнению: Евангелие от Матфея, содержащее протокол, по которому нас будут судить[87], появилось куда раньше Ленина. Во всех смыслах.

Тот, кто верит в Бога, в Иисуса Христа, знает, что сердце Евангелия – благая весть для бедных. Достаточно просто почитать Священное Писание. Иисус говорит предельно ясно: «Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу…» (Лк. 4:18). Благовествовать нищим, тем, кто нуждается в спасении и отвергнут обществом. Читая Евангелие, видишь, что Иисус отдавал предпочтение отверженным – прокаженным, вдовам, сиротам… И грешникам тоже… В этом мое утешение. Ведь грех – это тоже нищета, требующая искупления, рабство, от которого нужно освободиться.

Я родился и вырос в «радикальной» семье. Мой дед по материнской линии был радикалом 1890-х, одним из тех, кто устроил Революцию в парке[88], которая в конце XIX в. привела к падению президента Мигеля Хуареса Сельмана.

В каком-то смысле наша семья была «элитной», что немного парадоксально, ведь мы вовсе не были богачами. Скорее бедняками, которые поднялись по социальной лестнице до среднего класса, а порой с грохотом скатывались обратно. В 1946 г., когда в Италии, к радости дедушки Джованни, голосовали против монархии и провозглашали республику, в Аргентине начинался долгий, сложный и многогранный опыт перонизма. А мои родные, все до единого, были антиперонистами. Заместителем Хуана Перона был Ортенсио Кихано, и нас, детей, научили петь: «Перон, Кихано – двое с грязными руками!» Потом, годам к 15, я начал интересоваться социальными реформами Перона и проникся к нему некоторой симпатией. Помню, в одно воскресенье мы обедали у дедушки с бабушкой по материнской линии. Там был дядя Гильермо, предприниматель, хороший человек, муж тети Каталины. Он очень много говорил, злословил, ругал Перона и никак не мог остановиться… Мне надоело слушать эту заезженную пластинку, и я взорвался: «Да какое вы имеете право! – вскричал я. – Вы богач, что вы знаете о бедных, об их проблемах и страданиях!» А он еще и на Эвиту[89] нападал, называя ее женщиной легкого поведения, потому что она была актрисой. А я ему: «Зато она помогает бедным! А вы, вы помогаете бедным?!» Мы осыпали друг друга оскорблениями, ситуация накалялась. В конце концов я схватил сифон с сельтерской и плеснул ему в лицо. Тетя вывела меня из комнаты, и только тогда буря утихла. Потом я, конечно, извинился. Но это стало своего рода публичным крещением моей политической страсти, хотя вода досталась не мне. В первоначальной формулировке перонистской доктрины, кстати, прослеживается связь с социальным учением Церкви. Перон передавал свои речи Николасу Де Карло, который в те годы был епископом Ресистенсии в провинции Чако, чтобы тот прочитал их и сказал, согласуются ли они с церковной доктриной.

Политика всегда волновала меня. В бывшей Югославии говорили: «Два словенца – хор, два хорвата – парламент, два серба – армия». А два аргентинца, добавлю я, – внутренний конфликт.

Но главное – это была моя первая открытая реакция в защиту бедных. Напряженность – социальный аспект, который впоследствии я искал и все чаще находил в Церкви, в ее учении, призывающем бороться против любой несправедливости, не поддаваясь идеологической колонизации или культуре безразличия.

Эстер Баллестрино де Кареага была необыкновенной женщиной. Я очень ее любил. Когда началась guerra sucia[90] – жестокая программа репрессий, подавившая в стране любое инакомыслие в культурной, политической, социальной, профессиональной и университетской среде, – петля вокруг ее шеи начала затягиваться. После государственного переворота 24 марта 1976 г., в результате которого власть в стране захватили военные во главе с Хорхе Рафаэлем Виделой, Эстер обратилась за помощью в Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Она получила статус беженца, но даже этого оказалось недостаточно для ее защиты: квартиру неоднократно обыскивали, а родственников арестовывали.

13 сентября 1976 г. похитили зятя Эстер – Мануэля Карлоса Куэваса, мужа дочери Мабель. 13 июня 1977 г. арестовали 16-летнюю дочь Ану Марию, которая была на третьем месяце беременности. Через месяц Эстер пришла в редакцию Buenos Aires Herald, чтобы заявить об аресте и исчезновении дочери. Всех поразили так хорошо мне известные твердый взгляд и властность, с которой она говорила. В октябре, после четырех месяцев кошмара, Ана Мария вернулась домой. Ее истязали в подпольном центре содержания под стражей «Клуб Атлетико» – это полицейский склад, превращенный в тюрьму. Она рассказала, что арестованных заковывали в цепи и на полную громкость включали нацистские гимны и речи Гитлера, чтобы заглушить крики истязаемых. На Ану Марию надевали капюшон, раздевали, били, пытали электрическим током, подвешивали за руки и ноги, душили пластиковыми пакетами, прижигали сигаретами. Изнасилование было неотъемлемой частью пыток, но Ана Мария избежала этой участи благодаря находчивости: когда палачи сорвали с нее одежду, они увидели на теле девушки кожный микоз.

– Что это у тебя? – спросили ее.

Ана Мария опустила глаза. Она была умной девушкой и ответила:

– Мне стыдно говорить…

– Что у тебя? – орали мучители. – Говори!

– Проказа, – едва слышно произнесла девушка.

– Ты прокаженная?

– Да…

После этого ее снова заковали в цепи.

Зять Эстер, которого схватили за несколько месяцев до Аны Марии, пропал без вести. Он стал одним из 30 000 аргентинских desaparecidos[91].

После освобождения дочери Эстер позвонила мне. Я тогда был провинциалом Аргентины[92] и преподавал в Высшем колледже Сан-Мигеля в Кордове. Она сказала: «Моя свекровь при смерти, ей очень плохо, и я хочу, чтобы ты соборовал ее. Можешь приехать ко мне?» Никто из их семьи не был верующим, кроме свекрови. Мне все это сразу показалось странным. Я понял, что дело тут в другом, и поехал к Эстер. Едва я переступил порог, как она раскрыла истинную причину спешки: у нее была богатая библиотека – книги, которые она ценила, читала, изучала, подчеркивая важные места. Среди них много политической, социологической и марксистской литературы. Теперь эти книги могли усугубить ее положение, ведь за ней следили. Эстер спросила, есть ли у меня место, где можно спрятать и сохранить ее библиотеку. Я ответил утвердительно. Мы погрузили книги в машину, и я отвез их на склад колледжа.

Эстер вывезла в безопасное место пожилую свекровь и трех дочерей – сначала в Бразилию, потом в Швецию, где Ана Мария родила девочку. Дочери просили мать остаться с ними в изгнании, но Эстер отказалась. Те, кто знал эту необыкновенную женщину, не удивились. «Я буду бороться, пока не найдутся все, потому что все desaparecidos – мои дети», – говорила она. Эстер была одной из основательниц движения «Матери площади Мая»[93] и с самого начала сотрудничала с ассоциациями родственников политзаключенных и пропавших без вести.

8 декабря 1977 г. Эстер похитили агенты политической полиции у церкви Санта-Крус. Ей было 59 лет. Никто из любивших эту женщину больше никогда не увидел ее живой.

В июле 2015 г. во время апостольского визита в Парагвай, в нунциатуре[94] в Асунсьоне, я встретился с двумя дочерями Эстер – Аной Марией и Мабель. После 1977 г. я переписывался с их отцом, Раймундо Кареагой, вплоть до его смерти. Он вернулся в Парагвай в 1984 г., при диктатуре генерала Альфредо Стресснера. Для переписки он дал мне вымышленное имя – Нахир Леал, на которое я отправлял ему письма.

Мы обнялись. «Наша молодежь бунтует, и вы тоже», – сказали Мабель и Ана Мария. Я ответил, что для продолжения этой борьбы мне всегда будет нужна их помощь. Они подарили мне фотографию: Эстер в лаборатории Хикетьер-Бахман со своими сотрудниками, среди которых был и я – в белом халате, с мальчишеским лицом, молодой Хорхе. А вместе с фотографией – поэтический текст Галеано:

«Матери площади Мая», женщины, рожденные своими детьми, – греческий хор этой трагедии…

– Я просыпаюсь и чувствую, что он жив, – говорит одна, говорят все.

– К утру надежда постепенно угасает. В полдень он умирает. После обеда воскресает. Тогда я снова верю, что он придет, и накрываю на стол, но он снова умирает, и ночью я засыпаю без надежды. Я просыпаюсь и чувствую – он жив…

Их называют сумасшедшими.

О них обычно не говорят. Ситуация нормализовалась, доллар подешевел, и некоторые люди – тоже. Безумные поэты отправляются к мертвым, а нормальные целуют меч, молчат и рассыпаются в похвалах.

Совершенно нормально, когда министр экономики охотится на львов и жирафов в африканской саванне, а генералы – на рабочих в пригородах Буэнос-Айреса. Новые правила языка предписывают называть военную диктатуру «Процессом национальной реорганизации»[95].

Третья дочь Эстер, которая носит имя матери, до сих пор живет в Швеции.

Много лет спустя вскрылись подробности операции, в ходе которой в первые дни декабря 1977 г. похитили Эстер. Оказалось, что в их группе был предатель. Он сумел втереться в доверие к родственникам пропавших и активистам, собиравшимся в церкви Санта-Крус. Он представлялся Густаво Ниньо, его прозвали белокурым ангелом за светлые волосы и голубые глаза. Говорили, что он часто рассказывал о брате, который тоже сгинул в какой-то военной мясорубке. Порой Ниньо оставался поговорить по душам с монахинями на церковном дворе. Поцелуй в щеку был условным знаком – так он помечал тех, кого следовало похитить. Человек, представлявшийся Густаво Ниньо, на самом деле был Альфредо Астисом, офицером аргентинского военно-морского флота. За два дня вместе с Эстер схватили всю «группу Санта-Крус», в том числе Асусену Вильяфлор и Марию Понсе де Бьянко, двух других основательниц движения «Матери площади Мая», а также двух французских монахинь из миссии Нотр-Дам-де-ла-Мотт: Алису Домон, известную как сестра Кэти, и Леони Дюке. Миссия направила их к беднякам в трущобы Буэнос-Айреса. Племянница Леони Дюке – Женевьева Жаннингрос из конгрегации «Малые сестры Иисуса», с которой я поддерживаю связь, – уже больше 50 лет живет в трейлере в римском луна-парке. Я дважды навещал ее, уже будучи Папой: походная плитка, множество книг, разбросанные бумаги, тонкий матрас на полу – свидетельница Евангелия среди ярмарочных артистов и циркачей.

В те дни группа готовила петицию со списком desaparecidos и требованием к правительству раскрыть места заключения. Петиция была опубликована в газете La Nación 10 декабря 1977 г., в день исчезновения двух монахинь. Среди подписавших значился и мнимый Густаво Ниньо. Через 34 года его приговорят к пожизненному заключению.

Я всеми способами пытался добыть информацию, как и во многих случаях, когда масштаб происходящего начинает проясняться. Искал сведения об Эстер, о двух французских монахинях и еще об одном знакомом парне, которого тоже схватили по доносу фальшивого Густаво Ниньо в те же дни. Его звали Ремо Карлос Берардо – художник, идеалист, прекрасный парень. Он вырос в баррио Ла-Бока, где его все знали. У него было пять братьев. Младший из них, Амадо, банковский служащий, исчез пятью месяцами раньше. Он работал вместе с отцом Карлосом Мухикой – священником-мучеником, убитым пятью выстрелами 11 мая 1974 г. у портовой церкви Сан-Франсиско-Солано в Вилья–31, где он только что отслужил мессу. Ремо Берардо начал посещать собрания «группы Санта-Крус» в том числе и для того, чтобы искать брата.

Но все они исчезли. По некоторым свидетельствам последующих лет, Эстер вместе с двумя другими «матерями» и французскими монахинями 10 дней подвергалась нечеловеческим пыткам в секторе «Капуча» центра содержания под стражей ESMA (Escuela Superior de Mecánica de la Armada – Школа механиков ВМС), зловещего места в самом центре Буэнос-Айреса. 17 или 18 декабря женщин усыпили, погрузили в самолет и сбросили живыми в море у побережья Санта-Тереситы, в 200 км от столицы. Один из многих «полетов смерти» – обычная преступная практика диктатуры. Смерть наступала от удара о воду.

Мы стучались в каждую дверь – с гневом, болью, отчаянием и огромным разочарованием. И повсюду натыкались на ложь и дезинформацию.

Ради двух священников-иезуитов, Орландо Йорио и Франца Ялича, которых продержали под стражей почти пять месяцев, я перепробовал все. Даже отслужил мессу для Виделы. После первой формальной и бесплодной встречи, во время которой Видела делал пометки и обещал «провести расследование», я решил попробовать другие пути. Выяснил, какой военный капеллан будет служить в резиденции Виделы мессу, на которой будет присутствовать вся его семья, и попросил священника притвориться больным. Я отправился туда вместо него и после службы настойчиво потребовал от Виделы принять конкретные меры. А когда во Флоресе поползли слухи, что два священника похищены оперативной группой ВМФ, я дважды обращался к адмиралу Эмилио Массере, чтобы разобраться в ситуации и добиться освобождения. Они тянули время, отрицали, увиливали от ответа. Я разозлился и заявил: «Мне нужно, чтобы они вернулись живыми!»

К счастью, в конце концов они вернулись.

Но были тысячи убийств, пыток, исчезновений. «…съедающие народ мой, как едят хлеб», – говорит псалмопевец (Пс. 13:4). Малейшего повода было достаточно, чтобы разделить участь страдальцев, потому что режим превратил доносы в систему.

Это были страшные годы, невероятно напряженные и для меня: приходилось тайно перевозить людей через блокпосты неподалеку от военной базы Кампо-де-Майо, отвечать за жизни людей, за общее спасение. По просьбе уругвайского священника я организовал побег молодого человека, которому на родине грозила смерть.

Он прилетел в Буэнос-Айрес по фальшивым документам. Я встретил его на своей машине, уложил на пол между сиденьями, накрыл толстым одеялом и, миновав так три блокпоста, довез до колледжа в Сан-Мигеле. Когда мы приехали на место, я заставил его снять обручальное кольцо (парень был женат) и представил как молодого человека, приехавшего в колледж для духовных упражнений, чтобы подумать о священстве. Лучше всего было не замешивать в это дело лишних людей. Он прожил у нас неделю, пока готовился его отъезд в Бразилию. Одним ранним утром я одел парня в сутану, дал свое удостоверение личности (мы были немного похожи) и отвез в аэропорт Ньюбери, где он должен был сесть на рейс в Фос-ду-Игуасу, бразильский город на границе. Мы оба понимали: если его раскроют, то убьют, а потом доберутся и до меня. Слава Богу, все прошло благополучно, парень спасся, дождался в Бразилии падения диктатуры и наконец вернулся домой. Он до сих пор жив, даже писал мне в Ватикан… Но эмоционально это было очень тяжело. Почти год со мной работала психотерапевт – очень мудрая и талантливая еврейка, которая уже консультировала меня по вопросам тестирования семинаристов. Я приходил к ней раз в неделю, и ее советы всегда были полезны. Я помню их до сих пор, и они все еще помогают мне.

В те черные годы и в Церкви были свои тени. Именно поэтому, во имя полной и честной памяти, став понтификом, я распорядился открыть архивы Ватикана первой и второй секций Государственного секретариата и нунциатуры Буэнос-Айреса. Многие священники были убиты во время диктатуры, в том числе епископы. Среди них – Энрике Анхелелли, тоже сын итальянских эмигрантов, которого я хорошо знал: в его Андской епархии Ла-Риоха были наши миссионеры-иезуиты. В 1973 г., за несколько недель до моего избрания провинциалом, он наставлял нас в духовном уединении. В Ла-Риохе, куда я приехал вместе с генеральным настоятелем Ордена, мы обнаружили гонимую Церковь, забрасываемую камнями, но единую – народ и пастырь вместе. Тогда отец Анхелелли дал нам всем наставление, которое я в течение многих лет взращивал в себе как драгоценное семя: «Одним ухом слушайте Слово Божье, другим – народ». Через три года он прислал в колледж в Сан-Мигеле трех семинаристов, которым грозила смерть. Я укрыл их там, и между нами на долгие годы завязалась дружба. Один из них теперь викарный епископ в Сантьяго-дель-Эстеро, двое других – приходские священники в своих епархиях. За следующие два года к нам приехали еще несколько молодых людей, которых мы представляли как студентов или прибывших для духовных упражнений.

Анхелелли был настоящим пастырем – человеком Божьим, человеком молитвы, великой свободы и столь же великой любви. Вдохновленный Вторым Ватиканским собором, он придал своей епархии новый, смелый импульс и открыто обличал ростовщичество, наркоторговлю, игорные дома и все формы эксплуатации со стороны власть имущих и латифундистов. «Я не могу проповедовать смирение, – говорил он. – Бог не желает, чтобы люди мирились со злом». Ему много раз угрожали, даже незадолго до гибели, но он все равно не молчал: «Конечно, мне страшно, но Евангелие не спрячешь под кровать», – признавался он близким. Его жестоко убили 4 августа 1976 г., когда он возвращался из Эль-Чамикаля, где отслужил мессу в память о двух священниках и мирянине, своих ближайших соратниках. Все трое были убиты. Тела священников, изрешеченные пулями, с повязками на глазах, со страшными следами пыток и связанными руками и ногами, нашли несколькими днями ранее. «Фиат–125» Анхелелли протаранили несколько раз и в конце концов перевернули; сопровождавший его священник, отец Артуро Пинто, уцелел только потому, что убийцы сочли его мертвым. Полиция, а затем и прокуратура поспешно закрыли дело, объявив произошедшее обычным дорожным происшествием. Двух высокопоставленных офицеров, которых видели стреляющими епископу в голову, приговорили к пожизненному заключению лишь 38 лет спустя. Но мы все сразу поняли, что произошло на самом деле.

За каждой историей скрывалась драма. Каждая драма рассказывала свою историю. Иногда – со счастливым концом. Как история моего дорогого друга Серджо Гобулина. Он родом из Италии, приехал в Буэнос-Айрес четырехлетним ребенком. Учился в семинарии, потом женился. Чтобы помогать беднякам, перебрался в Вилья-Митре в Сан-Мигеле, недалеко от иезуитского колледжа, где учились и миряне. Я навестил его в доме с земляным полом. Когда в 1975 г. он решил жениться на Ане, учительнице из того же квартала, именно я их венчал. Через год пришли военные, чтобы забрать обоих. Ане с грудной дочкой удалось бежать. Серджо схватили, когда он вместе с жителями трущоб прокладывал водопровод собственными руками.

Ходили слухи, что его держат на одной из баз ВВС. Я отправился к командиру авиабазы – тому явно было не по себе, он тянул время. Я сказал этому военному: «Кровь невинного человека приведет тебя прямо в ад». И даже описал, каков он, этот ад. В душе командир был неплохим человеком, что называется, «добрый малый». Через два дня он сообщил мне, что мой друг невиновен и вечером его отпустят. Но возникла новая проблема: Серджо не завязывали глаза, и он видел всё и всех, поэтому остальные твердили, что его надо убрать. Снова потянулись дни мучительной тревоги и отчаяния. В конце концов Серджо освободили. Завязали глаза и бросили на улице в километре от дома. Он был в ужасном состоянии: избитый до крови, израненный физически и психологически. Позже он рассказал мне, что его пытали 18 дней. Я добился разрешения поместить Серджо в Итальянский госпиталь вместе с женой и маленькой дочерью. И сразу же связался с консульством, чтобы оформить для них политическое убежище. Им необходимо было уехать во что бы то ни стало, иначе их ждала участь других desaparecidos. Вскоре их отправили в Италию морем.

Сейчас Серджо с женой живет в Порденоне, мы до сих пор созваниваемся. Как-то раз в разговоре он признался, что после моего избрания Папой не знает, как ко мне обращаться. «Ну, в паспорте мое имя осталось прежним», – ответил я.

В июле 2005 г. группа судмедэкспертов объявила об опознании останков пяти женщин, похищенных 8–10 декабря 1977 г. Их наспех захоронили с пометкой NN как «неизвестных». Это были Асусена Вильяфлор, Мария Понсе де Бьянко, Анхела Ауад, сестра Леони Дюке и Эстер Баллестрино де Кареага – удивительная женщина и мой добрый друг. Море вернуло их тела. Я тогда был кардиналом и позаботился, чтобы их похоронили в саду церкви Санта-Крус, где они когда-то собирались.

Эстер с тремя дочерями. Великая, мужественная женщина

Женщине, пережившей то, что испытали эти «матери площади Мая», я позволяю все. Она может говорить что угодно. Потому что ее боль невозможно даже представить. «Мне нужно хотя бы увидеть тело сына, его кости, знать, где его похоронили, куда бросили…» Отчаяние «матери площади Мая» страшно – это физическая память, память плоти и крови. Иногда они спрашивают: «Где была Церковь в те дни?» Я молчу и просто иду с ними. Мы должны быть рядом с этой болью, уважать ее, держать за руку. Как и боль их детей.

Ана Мария Кареага, дочь той несгибаемой женщины, что боролась вместе с другими матерями, потерявшими детей или принявшими в свое сердце чужое горе, сегодня возглавляет Институт изучения прав человека при Университете Атлантида и руководит расследованием судьбы desaparecidos в департаменте Ла-Коста. Анита – девочка, которую она носила под сердцем в момент похищения, – приезжала ко мне в Ватикан в августе 2024 г. Теперь она взрослая женщина. «Не сдавайтесь, – сказал я ей. – Храните память о том, что получили в наследство – не только идеи, но и живые свидетельства». Как ее мать и бабушка, чей портрет висит в моем скромном кабинете в Доме святой Марфы, как другие «матери площади Мая», указавшие путь, она продолжает борьбу за справедливость. Я убежден: помимо признания этих женщин всем человечеством, Бог особенно бережет их в Своем сердце – всех до единой, ведь они настоящие борцы. Я молюсь за них, как и за всех людей доброй воли, что трудятся и сражаются ради торжества справедливости и всеобщего братства.

8 июня 2018 г. я подписал декрет о беатификации[96] Энрике Анхелелли; отца Карлоса де Диос Муриаса – молодого францисканца, полного жизни и энтузиазма; французского священника Габриэля Лонгвиля и Венсеслао Педернеры – катехизатора и организатора Католического сельского движения. На Педернеру напали в его собственном доме на глазах у жены и дочерей: четверо в масках постучали в дверь и прошили его тело 20 пулями. Он умер в больнице, простив убийц. Преследуемые за правду и евангельскую любовь, убитые диктатурой из ненависти к вере, четыре мученика из Эль-Чамикаля были причислены к лику блаженных в апреле 2025 г. Те, кто надеялся их кровью отпраздновать свою победу, стали свидетелями собственного поражения.

Останки Алисы Домон, сестры Кэти, так и не удалось обнаружить и идентифицировать. Ей было 30, когда она уехала в Аргентину, чтобы заботиться о детях-инвалидах и учить их вере. Вместе с сестрой Леони ее представили Виделе, который тогда еще не был генералом. У него был сын Алехандро, страдавший эпилепсией с тяжелой умственной отсталостью. Мальчик нуждался в уходе, и обе монахини заботились о нем в Доме милосердия в Мороне.