21 сентября 1953 г. На этот день у меня была назначена встреча. Праздничный понедельник – в наших краях в этот день отмечают наступление весны, и мы с друзьями из прихода давно это обсуждали.

День весны это также и День студента – большой праздник для всей молодежи. Люди выходят на улицу, устраивают пикники, греются под первыми лучами солнца, прогоняющего зимнюю сырость и холод, играют на гитаре, слушают концерты под открытым небом, а аллеи и сады украшает цветущая жакаранда, которую еще называют фиалковым деревом. Жители Буэнос-Айреса в этот день обычно идут в Японский сад, на площадь Франции или в парк «Палермские леса» (Парк 3 февраля) – одни из самых красивых мест столицы.

Итак, мы договорились о встрече.

Утром по просьбе мамы мне нужно было помочь ее знакомой оформить документы для получения пенсии, а потом отправляться на встречу на станции. Но когда по пути к трамваю я проходил мимо церкви Сан-Хосе, то почувствовал, будто кто-то меня зовет. Словно какая-то неведомая сила принуждает меня войти внутрь. Я даже с некоторым суеверием подумал: если не войду, может случиться что-то плохое… И я вошел, взглянул в глубину длинного нефа и увидел, что от алтаря мне навстречу идет священник. Я его не знал, никогда раньше не видел, хотя именно в эту церковь обычно ходил на воскресную мессу. В тот момент я почувствовал, что должен исповедаться. Священник вошел в исповедальню – последнюю слева от алтаря, – и я последовал за ним. Не знаю, как иначе рассказать о том, что произошло: разумеется, я исповедался в своих грехах и священник обошелся со мной с любящей добротой… Но очевидно, что этого недостаточно для объяснения. Дело в том, что вышел я оттуда другим человеком – с ясным осознанием, что стану священником.

Прежде, когда я учился в салезианской школе-интернате, эта мысль смутно мелькала у меня в голове. Но то была всего лишь вероятность, не более чем мальчишеская фантазия, которую я держал при себе. Пришло лето, начались каникулы, я стал работать уборщиком на фабрике, и эта мысль улетучилась так же внезапно, как появилась. И уж точно в тот весенний день у меня не было таких планов. И даже когда я входил в церковь тем утром, ничего подобного мне в голову не приходило.

Но теперь я «упал с коня»[77], и все изменилось.

В тот день я не встретился с друзьями на автобусной станции, как мы договаривались. Позже где-то написали, будто я собирался объясниться с девушкой, но это неправда – чистый вымысел. Я не пошел на станцию. Произошло нечто невероятно важное, и делать вид, будто ничего не случилось, было невозможно. Я не знал, что у меня уже назначена другая встреча, но, как потом не раз убеждался, Господь нас опережает. В Аргентине есть слово, которое точнее передает суть: primerea[78]. Он как ветвь миндаля, что расцветает первой, та ветвь, о которой говорит пророк Иеремия (Иер. 1:11)[79]. Ты думаешь, будто ищешь Его, но Он уже нашел тебя, грешишь, а Он ждет, чтобы простить.

Я с изумлением понял, что Он уже был там.

Выполнив просьбу мамы, я вернулся домой, пообедал и больше никуда не пошел.

Но, выйдя из исповедальни, я на минуту задержался поговорить со священником, которому было лет 50: «Я вас никогда раньше не видел, вы ведь не местный, отец?» – спросил я.

Он ответил, что его зовут Карлос Дуарте Ибарра, а родом он из провинции Корриентес, что в 800 км от Буэнос-Айреса, на границе с Бразилией. Больше я ему ничего не сказал и не поделился своими чувствами. Впрочем, и никому другому в те годы я не рассказал бы об этом.

Через неделю я снова навестил этого священника и в последующие месяцы часто приходил к нему, иногда вместе с моим дорогим другом Луиджи Кантоном. С отцом Дуарте я понемногу начал говорить обо всем, в том числе и о том, что со мной произошло. Он был родом из Сан-Томе – небольшого городка с 20 000 жителей, основанного как иезуитская миссия и через реку Уругвай соединенного Мостом интеграции с бразильским Сан-Боржа. Теперь отец Дуарте жил в доме священников во Флоресе и лечился от рака в военном госпитале, где служил капелланом. У него была лейкемия. Он рассказал, что пришел к вере уже взрослым, а до священства был театральным актером. Отец Дуарте производил впечатление образованного и культурного человека. Мы вместе ходили в театр, на оперу. Однажды он предложил посмотреть фильм на христианскую тему – американский блокбастер, который в тот год пользовался огромным успехом: «Плащаница» с Ричардом Бёртоном. Потом я пересмотрел его вместе с бабушкой Розой. Наши встречи с отцом Дуарте продолжались, мы беседовали, он успокаивал меня с огромным уважением и человечностью.

Так продолжалось до тех пор, пока болезнь не начала прогрессировать. Чуть больше чем через год отец Дуарте умер. Я был с ним в госпитале, когда это произошло, и плакал от горя так, как никогда прежде. Впервые я испытал такое отчаяние. Чувствовал себя совершенно потерянным, одиноким, брошенным. Боялся, что с уходом этого человека – единственного, кому я доверил свои мысли, того, кто дал мне ощутить милосердие Божье, – меня покинул и сам Бог.

Но я снова встретился с Его милосердием.

21 сентября – День святого Матфея. Бéда Достопочтенный, комментируя обращение Матфея-мытаря, говорит, что Иисус взглянул на него miserando atque eligendo (лат.). Эта фраза стала моим девизом – сначала епископским, а затем и папским. Выражение труднопереводимое, буквально: «милосердно избирая» или «избирая с милосердием». Это почти как ремесло, которым дедушка Франсиско занимался в своей столярной мастерской на улице Бокайува. «Он избрал его с милосердием». Годы спустя, читая латинский бревиарий[80], я наткнулся на это место и понял: Господь вылепил меня, как ремесленник, Своим милосердием. Всякий раз, приезжая в Рим и останавливаясь в доме для священников на улице Скрофа (Международная резиденция для духовенства Павла VI), я шел в церковь Сан-Луиджи-деи-Франчези (Святого Людовика Французского), чтобы помолиться перед картиной Караваджо «Призвание святого Матфея», на которой изображена очень символичная сцена с персонажами в современных художнику одеждах, погруженная в густой полумрак, прорезаемый лучом света.

Но не стоит думать, будто в тот сентябрьский день меня как громом поразило и что-то выкристаллизовалось во мне раз и навсегда. Это мысль, которая оставляет след, исчезает и возвращается снова, мощная идея, на которую наслаиваются чисто человеческие механизмы защиты и подавления. Она как бы «архивируется», а потом вновь обретает четкую форму и возвращается, с каждым разом делаясь ярче и сильнее.

Мое первое удостоверение личности в 18 лет

Я часто размышляю об этом, читая об обращении Павла – о том, что случилось с ним по дороге в Дамаск в тот день, когда он упал с коня. Скорее всего, с ним произошло то же самое. Не думаю, что он сразу все понял: отправился в пустыню, потом в Аравию и обратно в Дамаск… Такие процессы осуществляются медленно, им нужно время, чтобы созреть.

Разумеется, я вернулся в школу и продолжил свою обычную жизнь: учеба, друзья, прогулки, работа в лаборатории, участие в делах «Католического действия» и прихода. Но никому не говорил о своем желании стать священником. Я ощущал одиночество – то «пассивное одиночество», которое испытываешь без видимой причины, не из-за кризиса или утраты. И все же я «упал с коня» и передо мной открылась другая дорога.

Даже в темные моменты, даже когда я грешил, я чувствовал, что Господь не оставил меня; что Он – и в этом этимологическое значение слова «милосердие»[81] – открыл сердце несчастному. Для меня милосердие – это поистине удостоверение личности Бога. Меня всегда поражала библейская история Израиля, описанная в 16-й главе Книги пророка Иезекииля. Там Израиль сравнивается с новорожденной девочкой, которой не перерезали пуповину и бросили истекать кровью. Бог увидел ее, бьющуюся в крови, очистил, помазал маслом, одел, а когда она выросла, украсил шелками и драгоценностями. Но она, опьяненная собственной красотой, стала блудить – не брала плату, а сама платила своим любовникам. Однако Бог не забудет Свой завет и поставит ее выше старших сестер, чтобы Израиль помнил и стыдился, когда ему простится все содеянное (Иез. 16:63)[82]. Для меня это одно из величайших откровений: ты останешься «избранным народом», а твои грехи будут прощены. Иисус сказал, что пришел не для праведников, а для грешников; не для здоровых, которым не нужен врач, но для больных. Милосердие неразрывно связано с Божьей верностью. Господь верен, потому что не может отречься от Себя. Святой Павел хорошо объясняет это во Втором послании к Тимофею: «Если мы неверны, Он пребывает верен, ибо Себя отречься не может» (2Тим. 2:13). Ты можешь отречься от Бога, можешь грешить против Него, но Бог не может отречься от Себя. Он остается верным.

Я помню свои грехи и стыжусь их, но даже тогда Господь никогда не оставлял меня. Он никого никогда не оставляет.

Я – грешник. Это самое точное определение. И это не фигура речи, не диалектический или литературный прием, не театральная поза. Я – как Матфей на полотне Караваджо – грешник, на которого Господь обратил Свой взгляд. Именно так я ответил, когда меня спросили, принимаю ли я избрание понтификом: «Я грешник, но уповаю на милосердие и бесконечное терпение Господа нашего Иисуса Христа и принимаю в духе покаяния».

Когда люди удивляются тому, что я неоднократно подчеркивал эту мысль, я в свою очередь удивляюсь им. Я чувствую себя грешником и уверен в том, что Господь взглянул с милосердием. Обращаясь к заключенным тюрьмы Пальмасола во время апостольского визита в Боливию в 2015 г., я сказал: «Перед вами стоит прощенный человек. Человек, который спасен от множества своих грехов».

Бог взглянул на меня с милосердием и простил.

Я и сейчас совершаю ошибки и грехи и исповедуюсь каждые две-три недели. Я делаю это, так как мне необходимо чувствовать, что милосердие Божье все еще со мной.

Мы должны доверять Богу и Его милосердию, которое способно нас преобразить. Всегда. Бог прощает лаской, а не принуждением. Если христианин хочет, чтобы все было ясно и определенно, он не найдет ничего. Традиция и память о прошлом помогут нам обрести мужество открывать для Бога новые пространства. Дон Примо Маццолари[83] писал: «Мы – новизна, даже если несем на плечах 2000 лет истории. Евангелие – это новизна». Тот, кто постоянно ищет дисциплинарные решения, кто чрезмерно стремится к доктринальной «безопасности», кто упорно пытается вернуть утраченное прошлое, обладает ригидным и инволюционным мировоззрением, а это делает веру одной из идеологий, а не живым опытом.

Я твердо уверен: Бог присутствует в жизни каждого человека, без исключений. Даже если чья-то жизнь обернулась катастрофой, если она разрушена пороками, наркотиками или чем угодно еще, Бог присутствует и в этой жизни. Его можно и нужно искать в жизни каждого человека. Даже если в поле полно терновника и сорняков, всегда найдется место, где может прорасти доброе семя. Бог – это не успокоительное. Он не просто утешает психологически, но делает гораздо больше: дарует нам надежду на новую жизнь. Человек не остается узником своего прошлого, каким бы оно ни было, а начинает смотреть на настоящее иначе.

Все мы грешники. Если бы я сказал, что безгрешен, то был бы крайне развращенным человеком. Обращаясь к Деве Марии в молитве, мы называем Ее матерью «нас, грешных» – и это правда. Грешных, но не развращенных. Матерью развращенных Она быть не может. Потому что развращенные предают собственную мать, отрекаются от семьи и своего народа. Они делают эгоистичный, я сказал бы – сатанинский выбор: запирают дверь изнутри на ключ, да еще на два оборота. Духовно развращенный человек не признает свои грехи, в нем нет смирения, он никогда не считает себя неправым, чувство вины ему неведомо. Неспособность испытывать чувство вины – тяжелая и распространенная болезнь, особенно в наше время. Страшная болезнь. Матфей, мытарь, которого Христос сделал апостолом, изменив его сердце и имя, был предателем своей страны и грешником, но не развращенным. Он не захлопнул дверь наглухо. Достаточно узкой щели, чтобы Бог мог войти, и Его милосердие сделало со мной именно это.