Мы всегда учились в обычных государственных школах, но из-за состояния здоровья мамы после последней беременности нужно было максимально освободить ее от забот, поэтому в тот год троих старших детей, включая меня, отправили в колу-интернат. Отец Поццоли устроил меня и Оскара в салезианскую школу-интернат Уилфрид-Барон-де-Лос-Сантос-Анхелес в городе Рамос-Мехия неподалеку от Буэнос-Айреса. Там я учился в шестом классе в 1949 г.

Жизнь в интернате была единым целым. В калейдоскопе дел и занятий дни летели стрелой, так что мы не успевали скучать. Я чувствовал себя погруженным в мир, который не содержал в себе ничего искусственного, хотя и был тщательно выстроен с педагогической точки зрения. Завтрак, месса, уроки, игры на переменах – все протекало естественно и плавно. Разные аспекты жизни составляли единый практический опыт. Школа создала католическую культуру, которая не была ханжеской или оторванной от реальности. Она воспитала во мне не только нравственное и христианское сознание, но и человеческие, социальные, творческие качества… Учеба, ценности сосуществования, внимание к нуждающимся, к тем, кому приходилось труднее (помню, как научился отказывать себе в чем-то, чтобы отдать более бедным), спорт, стремление к мастерству – все было подлинным и формировало привычки, которые в совокупности составляли образ жизни. Мы были целиком погружены в этот мир, но открывались трансцендентности мира иного. И во всё старались вкладывать смысл. Ничто не казалось «бессмысленным», по крайней мере в главном. Конечно, случались вспышки нетерпения у кого-то из воспитателей, мелкие повседневные несправедливости, стычки между ребятами. Я не хочу, как свойственно бывшим воспитанникам, предаваться ностальгии в духе Пруста, когда память выхватывает только светлое и отметает все ограниченное и несовершенное. Разумеется, в школе были недостатки, но в образовательной системе я изъянов не нахожу. Насколько помню, там никогда не торговали истиной. Типичный пример – понятие греха. Чувство греха – часть католической культуры, и в школе то, чему я научился дома, укрепилось, обрело четкую форму. Впоследствии человек мог стать бунтарем, атеистом… но в глубине души чувство греха оставалось запечатленным навсегда – это истина, от которой не отмахнешься, чтобы облегчить себе жизнь.

В школе Уилфрид-Барон

(я четвертый слева во втором ряду стоящих)

Худшая, самая большая и опасная ложь – это «истина без одного элемента», как выразился Ланца дель Васто, многогранный писатель, философ, христианский мыслитель, сторонник концепции ненасильственного протеста, выступавший против войны и ядерного вооружения, строитель мира. Не истина, а ее суррогат, комическое или драматическое искажение – подход, который делает ложь правдоподобной, ошибку приемлемой, профана высокомерным, невежду мудрецом, а бессильного всемогущим. Иуда – вот мастер правдоподобия и сплетен. А сплетни и правдоподобие – самые коварные враги истины. В сплетнях и клевете всегда есть что-то демоническое.

В школе я почти неосознанно научился искать смысл во всем и постигать истину вещей. А еще – научился учиться. Часы занятий в тишине формировали стойкую привычку к концентрации, умение фокусироваться на главном. Я освоил методику обучения, которую раньше не знал, и даже приемы мнемотехники.

Помимо учебы, мы много играли. Спорт был важнейшей частью нашего опыта. В учебе, как и в спорте, соревновательный аспект имел определенное значение: нас учили соперничать с достоинством, играть честно. Годы спустя мне доводилось слышать критику этого соревновательного аспекта воспитания… Но, что любопытно, чаще всего она исходила от христиан, которые заявляли, будто «освободились» от этого педагогического принципа, а потом дрались за деньги и власть, причем самым нехристианским образом.

В последующие годы у меня особенно развилась способность чувствовать. И я понял, что семя было посеяно именно в тот период, когда я учился в интернате. В Рамос-Мехии взрастили мою чувствительность. Я говорю не о сентиментальности, а о чувстве как ценности сердца. Это значит не бояться чувствовать и признаваться себе в своих переживаниях. Воспитание мужественного благочестия, соответствующего возрасту, было еще одним ключевым аспектом. Тесно связанное с любовью вообще и чувствительностью, оно проявлялось как любовь к чистоте. Здесь часто возникает большое недопонимание. Не знаю, как было в иных школах или в другие времена, но меня учили любить чистоту без всякой навязчивости. В этой школе не было одержимости темой секса – куда больше я встречал ее позже у некоторых педагогов и психологов, выставлявших напоказ свою раскрепощенность, но на деле толковавших любое поведение во фрейдистском ключе, повсюду усматривая сексуальную подоплеку.

А еще были вечерние беседы. Обычно это было делом директора, отца Эмилио Кантарутти, но иногда его заменял инспектор Мигель Распанти. Хорошо помню один вечер в октябре 1949 г., когда дон Распанти только что вернулся из Кордовы, куда ездил на похороны матери… В тот вечер он говорил нам о смерти. Много лет спустя я понимаю: та короткая вечерняя беседа стала для меня ориентиром на всю жизнь в отношении этой темы. Именно тогда я без страха осознал, что однажды умру, и это показалось мне самым естественным.

Мы чувствовали, что растем и развиваемся гармонично, хотя в то время я, конечно, не смог бы выразить это словами. Салезианцы из школы-интерната подготовили меня к дальнейшему обучению и к жизни.

Вспоминается один случай в этой школе, который кому-то может показаться мелочью, но только не для меня. Однажды я одолжил свой велосипед товарищу, тот упал и сломал его. Я сказал, что он должен починить велосипед, и парень согласился. Его матери пришлось оплатить ремонт. Наверняка это стоило ей немалых жертв, ведь семья была небогатая. И эта вина преследовала меня годами. Действительно годами. Я чувствовал, что поступил несправедливо, проявил недостаток великодушия, и это чувство преследовало меня очень долго.

Больше я того мальчика не видел. Но много лет спустя, в 2009 г., когда я был кардиналом, ко мне пришла судья из Буэнос-Айреса, моя ровесница. Она сообщила, что обнаружен документ, подтверждающий реальную угрозу покушения, а потому меня нужно взять под охрану. Я попытался возразить, но судья была непреклонна: это ее прямая обязанность. Она добавила, что мне придется носить бронежилет, но тут непреклонным оказался я: об этом не могло быть и речи. Я находился под охраной три месяца. Первые дни охранники держались настороженно, но потом увидели, что я хочу прожить этот опыт максимально естественно и просто, и мы начали разговаривать обо всем на свете. Как-то я рассказал, что учился в интернате в Рамос-Мехии.

– Мой отец тоже там учился, – сказал один из охранников.

– Как твоя фамилия? – спросил я.

– Пенья, – ответил он.

– А отца зовут Хосе Валентин?

– Да.

Это был сын того самого мальчика, разбившего мой велосипед! Я взял у охранника номер телефона отца, позвонил ему и наконец попросил прощения, причем дважды. Только после этого чувство вины, терзавшее меня 59 лет, отпустило.

Однажды меня спросили, когда кончается детство и человек перестает быть ребенком. Думаю, я знаю, когда это произошло со мной.

Летом 1950 г., когда мне было 14 лет и я только что окончил учебу в школе-интернате, отец позвал меня к себе.

– Впереди три месяца каникул, – сказал он. – К дедушкам с бабушками поедешь как всегда, но не на все три месяца, а на один. Остальные два будешь работать.

В тот день я почувствовал, что детство закончилось и начинается другая жизнь. Я прожил свое детство сполна, поэтому не тоскую по нему. Если я о чем и сожалею, то лишь о том, что не успел исправить ошибки, допущенные в детстве.

Я и раньше, с 10 лет, подрабатывал в магазине дедушки с бабушкой, но тогда я в основном просто шнырял по складу и таскал сладости, что мне очень нравилось. Торговали они в долг: развозили заказы, все записывали в книжечку, а люди платили только в конце месяца. Для них это была работа, а для меня, по сути, игра.

Теперь все становилось серьезнее. Отец нашел мне место на чулочной фабрике у своего клиента, еврея из Греции по имени Моше Нахмиас. Он был хорошим человеком, и потом даже пришел ко мне в семинарию на церемонию облачения в сутану. На фабрике я должен был заниматься уборкой. Три года подряд работал там на каникулах: вместе с группой женщин и подростков мыл полы и туалеты, а в промежутках выполнял кое-какую канцелярскую работу.

После средней школы я собирался стать врачом. Даже предварительно записался в лицей недалеко от дома, на улице Карабобо – прямо напротив дома футболиста, который в молодости любил устраивать с мальчишками Флореса уличные баталии, длившиеся до темноты. Его звали Альфредо Ди Стефано, потом он стал одним из величайших футболистов всех времен. Словом, я планировал пять лет учиться в лицее генерала Уркисы, а затем поступить в университет. Но однажды в воскресенье, за обедом у маминых родителей, дядя Луиджи и дядя Винченте сказали мне: «И что дальше? Выйдешь оттуда ходячей энциклопедией – будешь знать обо всем понемногу, но ничего толком. Выбери лучше техническую школу, там учиться на год дольше, шесть лет вместо пяти, зато с хорошими перспективами: будешь химиком, механиком, строителем, сможешь утверждать проекты…» Выпускники таких школ имели право утверждать проекты зданий до двух этажей.

Словом, они меня убедили. К тому же всего за несколько месяцев до этого государственный химический институт, специализирующийся на пищевых технологиях, открыл экспериментальную школу, которая ежегодно принимала лишь горстку учеников. Выпускники могли поступить в любой университет, даже в Чикаго – уже тогда признанный мировой центр науки и исследований. Туда я и поступил.

С товарищами из Технической школы

(я первый справа среди стоящих)

В марте 1950 г. я начал учебу в Специализированной технической школе химической промышленности № 12, расположенной на улице Гойя, 351, в районе Флореста. Сейчас это Технический колледж № 27 имени Иполито Иригойена, президента республики, при котором вице-президентом был друг дедушки Франсиско – дон Эльпидио. Нас было 14 человек, все парни – обучение тогда еще велось раздельно. Отец стал первым председателем Ассоциации содействия школе.

Учеба была серьезной и требовала много сил: утром и днем чередовались практические и теоретические занятия, в первые три года преобладали гуманитарные дисциплины – испанская литература, история, английский язык. Но главным образом это была, конечно, научная школа. Учебники по неорганической химии для третьего курса соответствовали университетскому уровню. Окончив такую школу, можно было пропустить первый курс университета и сразу сдавать экзамены на второй.

С четвертого года практика проходила на производстве или в лаборатории. Меня направили в исследовательскую лабораторию, специализирующуюся на пищевой промышленности. Мы проводили броматологический анализ для определения питательной ценности продуктов, органолептические испытания. Помню, как-то мне поручили определить степень прогорклости шоколада, и между пробами, признаюсь, я съел его немало. В лабораторию Хикетьер-Бахман в центре города, на улице Аскуэнага, между Ареналес и Санта-Фе, я приходил в 7:00 и работал до 13:00, потом отправлялся в школу (это занимало час), где занимался с 14:00 до 18–19:00, и так каждый день. Нагрузка была серьезная, ритм напряженный, но я многому научился, к тому же работа оплачивалась: получал 200 песо – неплохие деньги для начинающего специалиста.

Атмосфера в группе была дружеская, но без столкновений и размолвок не обходилось. Особенно с парой ребят, которых мы по недомыслию считали тупицами и недотепами. Это была не травля, а скорее пренебрежение, презрение. С одним из них дошло до драки. Однажды я повел себя нечестно, и меня потом долго мучила совесть: в схватке повалил одного парня на землю, при падении он ударился головой и даже потерял сознание. Я сделал это трусливо, что меня особенно угнетало. Отец отвел меня в дом того парня, где я нашел его в постели и извинился. Постепенно все наладилось, юноша влился в коллектив, но груз того несправедливого поступка еще долго давил на меня.

Прошли годы, и, когда я уже был архиепископом Буэнос-Айреса, мы встретились с этим парнем: он стал помощником пастора евангелической церкви, у него была прекрасная семья, пятеро детей. Я увидел человека великой доброты, который преподал мне еще один важный урок. С тех пор мы не теряем друг друга из виду.

Другой мой бывший сокурсник, Альберто, неаполитанец по происхождению, приезжал ко мне в Ватикан со всей семьей. Когда я уже был епископом Буэнос-Айреса, он однажды позвонил и сказал: «Пожалуйста, навести мою мать. Она при смерти, но не может уйти спокойно, говорит, что тревожится за меня и у нее камень на сердце из-за большой ответственности». Я приехал к этой женщине, которой было за 90. Слабым голосом она рассказала о своих терзаниях.

– Не волнуйтесь, сеньора, с вашим сыном все будет в порядке, – сказал я.

– Можно мне уйти? – спросила она.

– Да, сеньора.

На следующий день мать Альберто умерла с миром в душе.

Из нашей группы в Технической школе в живых осталось четверо, и спустя 65 лет мы по-прежнему поддерживаем связь: в День друга, 20 июля, обмениваемся письмами, поздравлениями, новостями, шутками. Мы держимся вместе, насколько это возможно.

Но, к сожалению, не всем 14 парням, которые в марте 1950 г., полные надежд, впервые переступили порог Специализированной технической школы химической промышленности № 12, суждено было получить диплом в конце 1955 г. Некоторые трагически погибли на этом пути.