Спорту свойственно объединять, а не разделять. Строить мосты, а не стены. Любая настоящая социальная деятельность борется с культурой отвержения и предрассудками и развивает культуру встречи и принятия, которая соответствует глубочайшей и сокровенной сути человеческого существа, естественным образом ориентированного на отношения, взаимодействие, познание других. Романо Гвардини, великий теолог, родившийся в Италии, но с детства живший в Германии, писал: «Человек прежде всего дан самому себе в “форме начала”, в открытости и готовности к тому, что встретится ему на пути. Если он замыкается, костенеет, закрывается в себе и никогда не рискует открыться реальности, он становится все более несчастным и жестким. Он “сохраняет свою душу для себя” и потому все больше ее теряет».

Когда в 1860-х реставрировали и достраивали кафедральный собор Буэнос-Айреса, решили скопировать фасад Бурбонского дворца в Париже в чистом неоклассическом стиле, хотя он совершенно не вязался с барочной архитектурой храма. Поскольку это было время национальной реорганизации и страна стремилась к единству, фронтон украсили барельефом со сценой встречи Иосифа с братьями. Этот образ всегда меня трогал, – думаю, отчасти из-за истории моей семьи, но главным образом по милости Божьей.

В нашей семье тоже была долгая история конфликтов. Дяди, двоюродные братья ссорились и расходились – в Аргентине, между Аргентиной и Италией. Пока наконец все не уладилось. Когда в семье обсуждали очередной такой случай или намечался новый конфликт, я много плакал украдкой и просил Господа, чтобы этого не случилось. Мне было по-настоящему больно. Слава Богу, мы – папа, мама и пятеро детей – жили в мире и согласии. Но, думаю, эти истории наложили на меня отпечаток и укрепили в сердце желание не допускать вражды между людьми, способствовать сохранению единства и примирению в случае ссоры. Когда я вспоминаю детские страхи, именно эта мысль приходит мне в голову. Если я чувствовал, что родители повздорили – обычно из-за пустяков, – вот тогда я боялся по-настоящему. Меня охватывала безысходная, иррациональная тоска. Помню, как однажды родители поссорились, хотя это случалось редко. Не знаю, что было причиной в тот раз. Это было за обедом, потом папа прилег отдохнуть перед возвращением на работу, а мама схватила сумку и пальто и вышла из дома, наверное отправилась за покупками. Но я вбил себе в голову, что она ушла от нас. А вдруг навсегда? Мои глаза наполнились слезами, я спустился в сад и разразился рыданиями. Соседка, девушка лет двадцати, спросила, что случилось. Сквозь рыдания я рассказал ей о своих страхах. Она обняла меня и с материнской нежностью постепенно успокоила.

Я всегда говорю молодоженам: ссорьтесь на здоровье, разбейте пару тарелок, если сочтете нужным, – в какой-то мере это совершенно нормально. Но только не при детях. И постарайтесь помириться до конца дня. Потому что холодная война назавтра – это серьезная опасность.

Думаю, в моем детском опыте содержится зародыш того, что годы спустя я осмыслил и назвал культурой встречи. По сути, это тоска и стремление, которые я несу в себе с детства.

Культура встречи требует готовности не только отдавать, но и принимать от других, побуждает выйти за пределы себя, стать странником. Если мы поставим во главу угла встречу с людьми и совместный путь, то легче отбросить даже жесткие, но с уважением споры и преодолеть разногласия. Бразильский поэт и композитор Винисиус ди Морайс говорил: «Жизнь, друг мой, – это искусство встречи, хоть и полна она разлада». Он пел об этом в самбе – музыке, которая сама родилась из встречи культур, различий и инструментов индейцев из Баии, афробразильцев, а потом цыган, поляков и множества других иммигрантов, составлявших рабочий класс в суровых реалиях строек. По-настоящему сблизиться с другими, прийти к взаимопониманию – значит не бояться различий и связанных с ними трудностей.

Помимо футбола и баскетбола, я любил собирать марки – эту страсть привил мне дядя Оскар Адриан, четвертый мамин брат, погибший в автокатастрофе. Я путешествовал в своем воображении, знакомился с персонажами, заключенными в этих зубчатых квадратиках, со странными животными, цветами, растениями, удивительными зданиями, переносился в далекие времена и экзотические края. Все это очаровывало и завораживало меня так же, как герои детских книг. Потому что больше всего я любил читать. И делал это повсюду. Даже на краю футбольного поля, которое мы с приятелями кое-как размечали на земле. Для моих родителей культура была потребностью, которую надо развивать и удовлетворять, такой же естественной, как еда или питье. Помню детскую энциклопедию в 20 томах «Сокровище юности» (El tesoro de la juventud), которая была у тысяч аргентинских детей, потому что ее разносили по домам и продавали в рассрочку. К более дорогому изданию прилагался небольшой деревянный шкафчик. Это было настоящее сокровище с отрывками из классики и приключенческих романов, с фотографиями, рассказами о научных открытиях, чудесах природы и человеческого гения. Потом всех нас заставили прочесть «Сердце» Де Амичиса – для меня это стало настоящей школой чувств. Энрико, Сильвия, Антонио, Старди, Луиджина, Гарроне и даже негодяй Франти, который «ехидно улыбался», – все дети из туринской начальной школы 1881 г. из романа Де Амичиса слились с моей компанией друзей и одноклассников. Но я читал все подряд, включая комиксы, – от «Паторузу» (Patoruzú), наверное, самого популярного в Аргентине комикса о богатом касике (вожде) из народа теуэльче, обладающем огромными землями в Патагонии, сверхчеловеческой силой и добрым, но наивным сердцем, до «Супермена».

Я был ненасытным читателем, но не ботаником, не первым учеником и не знаменосцем. Учился хорошо, был в числе лучших, но не первым, только третьим или вторым.

Детский сад я посещал при католической школе Богоматери Милосердия, куда потом вернулся для первого причастия.

Моей наставницей была сестра Долорес Тортоло, и если я полюбил школу, то прежде всего благодаря ей. Она дала мне понять, что человек растет не в одиночестве. Нам всегда нужен взгляд со стороны, чтобы помогать развиваться. Никогда не забывал эту женщину. Я полюбил школу потому, что меня научила этому сестра Долорес.

С братом Оскаром в день первого причастия

Затем родители определили меня в государственную школу полковника Педро Сервиньо. Она находилась на улице Варела, что пересекает проспект Директорио, тоже недалеко от дома. Неважно, что у нас не было машины, – я мигом добирался туда пешком. В те годы Флорес был зелеными легкими города, улицы часто оставались немощеными, и, перебегая их, я снимал белый школьный фартук, чтобы не испачкать. Почти в каждом доме был внутренний дворик или садик; жизнь в основном протекала на улице, все друг друга знали и непременно здоровались.

Я помню всех своих учителей. Первую учительницу звали Стелла Дора Кирога де Аренас, нас связывали прекрасные, глубокие отношения. Я проучился у нее два первых года. Потом были Эльвира Роса Моралес, Лиа Хулия Пелуффо и Роберто Бруса. Однажды в четвертом классе учительница Лиа отругала меня, уже не помню почему, а я в ответ не придумал ничего лучше, как послать ее куда подальше. Учительница не растерялась. Она взяла мою тетрадь и написала, что хочет видеть маму. Конечно, мама явилась на следующий день. Они долго говорили наедине, потом позвали меня. Я вошел, опустив голову и потупив взгляд, и мама меня отчитала. «Попроси у учительницы прощения», – сказала она, и я попросил. «Поцелуй ее», – я поцеловал. Учительница отправила меня обратно в класс, и я радовался, думая, что легко отделался. Но второй акт драмы разыгрался дома, когда я вернулся из школы…

Это было очень гуманное воспитание. Авторитет школьного учителя и самого института школы был очень важен и должен оставаться таковым, особенно сегодня.

Учительница была для нас ориентиром, второй мамой. Когда в первый год моего обучения умерла мать учительницы Стеллы и я увидел, как она пришла вся в черном, впервые понял, что такое траур. Мы никогда не теряли друг друга из виду и всю жизнь поддерживали отношения. Потом она овдовела, а когда ей было 94 года, я проводил ее в последний путь.

У нас не было машины, и мы никуда не ездили на каникулы, а проводили их у дедушек с бабушками. Чудесное время – бесконечно долгое лето, почти три месяца. Двоих из нас отправляли к папиным родителям, троих – к маминым. На следующий год мы менялись: тот, кто был у одних, ехал к другим. А папа с мамой оставались дома вдвоем, чтобы немного отдохнуть. Наверное, из-за этой привычки я до сих пор провожу отпуск «дома», как делал всегда, хотя теперь живу в Доме святой Марты при Ватикане. Как-то я прочел любопытную книгу американского психиатра Луиса Биша, вышедшую в 1930-е гг., под названием «Радуйся, что ты невротик!» (Be Glad You’re Neurotic!). По мнению автора, невротиков можно разделить на две категории: несчастных и счастливых. Разница в том, что первые винят себя за свою непохожесть на других, за гиперчувствительность, за слишком бурную и сложную внутреннюю жизнь, а вторые понимают, что все это – ценный ресурс, используют его и успешно самореализуются. Поэтому можно в шутку сказать, что с неврозами надо обращаться бережно! Каждый день угощать их мáте[68]… Принцип игнатианской духовности «искать и находить Бога во всем» может воплотиться даже в наших маленьких неврозах, если мы позволим Его милосердию осветить их.

У меня тоже есть свои особенности: например, я слишком привязан к привычной обстановке. Последний раз я отдыхал «вне дома» 50 лет назад, в 1975 г., когда провел отпуск в иезуитской общине. Но и тогда, и сейчас в отпуске я отдыхаю по-настоящему, полностью меняя ритм жизни. Если обычно я встаю не позднее пяти утра, то в отпуске сплю подольше, больше молюсь, читаю любимые книги, слушаю музыку… Все это помогает мне восстановить силы и обновиться.

Классическая музыка – цветок, который взращиваю с юности, и это тоже дар и наследие мамы. Шуберт, Шопен, которого я так любил в молодости, Вагнер, Бетховен, трагическая ностальгия великих романтиков, ария Баха Erbarme dich mein Gott («Смилуйся, мой Боже»), которая с каждым разом кажется мне все более возвышенной, и, конечно, Et Incarnatus est («И воплотился…») Моцарта из его Большой мессы до минор, способная взять за руку и привести к Богу.

Недавно я наткнулся на высказывание Густава Малера, великого композитора и дирижера эпохи позднего романтизма, которое мне очень понравилось. Вот что он говорил о традициях: «Традиция – это не поклонение пеплу, а сохранение огня». Традиция не музей, а залог будущего. Постоянное возвращение к пеплу – это ностальгия интегралисто[69], но истинный смысл в том, что традиция есть корень, без которого дерево не может приносить плоды.

С классической музыкой я общаюсь постоянно, но всегда чередую ее с популярной. Например, с творчеством Эдит Пиаф – еще одной великой страстью моей матери, или с танго и милонгой. Карлос Гардель говорил, что для исполнения танго недостаточно обладать мелодичным голосом – эту музыку нужно чувствовать, ведь она идет изнутри. Именно так и происходит с нами, аргентинцами, особенно с «портеньос»[70] – жителями Буэнос-Айреса.

Танго говорит о многом, в том числе о поражении: о том, что пошло не так или, возможно, утрачено. «Умение проигрывать – это мудрость», – пишет аргентинский поэт-иезуит Освальдо Пол. Есть прекрасное танго под названием Rencor («Злоба»). Оно – о «проклятой ненависти в жилах», которая превращает «жизнь в горькую кару», в «открытую рану, что наполняет грудь яростью и горечью». В жизни случается погружаться в такие глубины, которые открывают наши слабости, страдания, противоречия… И ставят перед выбором: либо жизнь, либо смерть.

В каждом падении скрыта мудрость. «Умение проигрывать – это мудрость». Мудрость настоящих борцов, которые знают: всем случается падать, порой достигая дна, но главное – не оставаться внизу. Об этом поется и в прекрасной песне альпийских стрелков: в искусстве восхождения победа не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы вставать. Великие альпинисты знают: природа не дарует силу, она обретается в пути.

В конце концов, без неудач и падений не было бы и истории спасения: «поражение» Креста, принятое до конца, – основа новой жизни. Мудр тот, кто поднимается и идет дальше, кто не тратит время на жалобы, а продолжает борьбу, не ожесточается в обиде и эгоизме, а всегда принимает жизнь.

Отголоски всего этого звучат и в народной и популярной музыке. Хотя, как мне говорили, я не первый понтифик, слушающий танго в Ватикане: Касимиро Айн, по прозвищу Эль Васкито, аргентинский танцор, разбогатевший в Европе, по слухам, танцевал перед Пием XI в 1920-е.

Хулио Соса, оркестр Хуана Д’Арьенцо, милонга Астора Пьяццоллы и Амелиты Балтар, Ада Фалькон, которая потом стала монахиней и жила в деревне в провинции Кордова, и Асусена Майсани, жившая по соседству с нами, которую я соборовал в больнице через несколько недель после рукоположения… все они тоже были со мной и составляли мелодию моей жизни.

Танго может быть драматичным, но пессимистичным – никогда, ведь оно в равной степени выражает муку и порыв, тоску и надежду. Это нерв, сила, характер, эмоциональный, интуитивный диалог, который идет издалека, от древних корней, и предполагает умение и вести, и быть ведомым, нежность и заботу о других. «Дарит прошлое тому, кто не жил, и будущее тому, кто не надеется»[71], – сказано о танго. Прекрасное танго способно заставить танцевать даже тишину.