Мои дедушка и бабушка по материнской линии жили в Альмагро, в большом доме по улице Квинтино Бокайува, 556. Даже сейчас я помню этот дом во всех подробностях: прихожая, потом узкий коридорчик, дверь, за ней еще одна, ведущая во внутренний дворик, дальше гостиная, просторная столовая, кухня, ванная и две спальни, казавшиеся мне огромными. Во дворе были и другие постройки, а также сад, полный цветов, с одной тороны граничивший с курятником, а с другой – с мастерской, где мой дед, Франсиско Сивори, как и его брат, работал столяром-краснодеревщиком. Изысканная мебель, инкрустации, облицовка – все исполнено и отделано с величайшим мастерством и монашеским терпением.

Приятель деда торговал анилиновыми красителями для дерева и заходил в мастерскую каждую неделю. Они усаживались во дворе и подолгу беседовали, потягивая чай с вином. Для меня это был просто учтивый господин в темном костюме, с длинной седой бородой и изысканными манерами, – казалось, живется ему несладко. Каково же было мое удивление, когда взрослые сказали, что этот человек, представлявшийся просто доном Эльпидио, был вице-президентом страны и министром внутренних дел при президенте Иполито Иригойене в правительстве, возглавляемом Радикальным гражданским союзом, свергнутом в 1930 г. первым из длинной череды военных переворотов. Его звали Эльпидио Гонсалес. Два года он провел в тюрьме, а выйдя оттуда без гроша в кармане, отказался от пенсии или пожизненного содержания. Ночевал в дешевой гостинице на улице 9 Июля. Эту гостиницу потом снесли, когда решили превратить улицу в проспект. Большинство постояльцев тогда переселили в «Отель для иммигрантов» – еще худшую крысиную нору. В день выселения дон Эльпидио сложил свои скудные пожитки в потрепанный чемодан и, как обычно, отправился продавать краски. Рассказывали, что незадолго до этого в гостиницу явился эмиссар нового президента, вероятно обеспокоенного возможным политическим скандалом из-за сложившейся ситуации. У него был пухлый конверт с деньгами для дона Эльпидио – этой суммы хватило бы на покупку любого дома в Буэнос-Айресе. Но дон Эльпидио решительно отказался, предупредив эмиссара: если подобное повторится, он заявит о попытке купить его молчание. Точно так же он отказался от солидной пенсии, назначенной Национальным конгрессом для всех бывших государственных чиновников. Дон Эльпидио умер в бедности октябрьским утром 1951 г., на три года раньше своего друга Франсиско. Дед часто рассказывал нам, детям, историю дона Эльпидио как пример честности в политике.

Как и Эльпидио Гонсалес, мой дедушка был радикалом и занимал активную политическую позицию. Его призвали на воинскую службу в Аргентине в конце XIX в. и отправили в пампасы, в Кура-Малаль. До самой смерти, 26 июля 1954 г., он оставался худощавым, подтянутым и элегантным: не припомню, чтобы он выходил из дома без галстука, жилета, трости, а часто даже в гетрах, как тогда было принято. Родился он в Буэнос-Айресе 80 лет назад, 12 марта 1874 г., в семье выходцев из лигурийского Леванто, что в окрестностях Когорно, и был старшим из троих детей. Его жена, Мария Гонья, моя бабушка, была эмигранткой в первом поколении, дочерью сапожника и крестьянки. Она появилась на свет 3 июня 1887 г. в той части Пьемонта, которая переходит в Лигурию, там, где два региона соединяет и разделяет зеленая горная граница Апеннин, в доме номер 1 в Тео – крошечной деревушке муниципалитета абелла-Лигуре, где сегодня живет едва ли десяток человек. В Буэнос-Айрес она попала в раннем детстве. Когда они с дедушкой поженились 4 апреля 1907 г. в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео, ей было 19, а ему – 33. Но праздничный день омрачила трагедия: скончалась мать юной невесты, моя прабабушка. С тех пор имя ее матери, Реджина, навсегда запечатлелось в сердце бабушки: она не сомневалась, что именно так назовет свою первую дочь.

До замужества бабушка Мария работала служанкой в парижской семье в Буэнос-Айресе, поэтому не только умела вести хозяйство, но и прекрасно говорила по-французски. Она учила нас французским песенкам, которые я до сих пор иногда напеваю. Это была крепкая, молчаливая, энергичная, трудолюбивая женщина, сумевшая самостоятельно получить образование. Она много читала, когда работала в той французской семье. А еще она любила командовать; впрочем, все женщины в нашей семье отличались сильным характером – властные, но каждая со своим нравом. Бабушка постоянно спорила с мужем, но дед не обращал на это особого внимания – просто опускал голову и продолжал работать.

В центре мои дедушка и бабушка по материнской линии, Франсиско и Мария

У них родилось пятеро детей – три сына и две дочери, как потом и в нашей семье. Мама была третьим ребенком, первой девочкой. Она родилась 28 ноября 1911 г., крестили ее через два года, 27 апреля, тоже в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео. До замужества она жила в большом доме на улице Бокайува. Но после смерти деда Франсиско, когда мне было 17, эта ветвь семьи надломилась и распалась. Ссоры, гнетущая атмосфера озлобленности, разрухи и горя сделали свое дело. Бабушка переехала жить к маминой сестре, тете Каталине, младшей в семье, и много лет, до самой смерти, несла в себе боль семейного раскола.

Моя мать Реджина Мария Сивори была такой же прямой и искренней, как бабушка. Практичная женщина, она всегда стремилась к тому, чтобы семья продвигалась вперед, в том числе и по социальной лестнице. Прежде всего через культуру и образование: она заставила всех нас учиться играть на фортепиано, а Альберто, который слышать о нем не хотел, – на скрипке. Будучи честолюбивой женщиной, она порой тяготилась экономическими ограничениями, неизбежными в нашей жизни, хотя мы, дети, были счастливы и ни в чем не чувствовали недостатка. В домах обоих дедушек не было холодильника – его заменяла глыба льда в деревянном ящике, обитом жестью. Хотя мы не имели автомобиля, я хорошо помню суматоху, поднявшуюся на улицах Буэнос-Айреса в одно из воскресений 1942 г., когда движение изменилось с левостороннего, как в Великобритании, на правостороннее, как в Европе и США. Первые машины словно косились друг на друга, можно сказать принюхивались, встречали перемену растерянно и настороженно, как при заключении пари с неясным исходом.

Несмотря на трудности, мама изворачивалась как могла и вносила свой вклад в семью самыми разными способами. Телевизор появился у нас только много лет спустя, проигрывателя тогда тоже не было, но имелось радио, которое использовалось для нашего развития и совместного времяпрепровождения. Каждую субботу в два часа дня Государственное радио транслировало оперу. Мама собирала троих старших детей, включая меня, и пересказывала либретто, объясняла характеры персонажей, голоса – все, вплоть до мельчайших нюансов. Опера «Отелло» Джузеппе Верди: вот Дездемона готовится ко сну, ее терзают мрачные предчувствия. А сейчас из потайной двери появляется Отелло, подходит к Дездемоне, целует ее, но… Внимание, дети, сейчас он ее убьет! Мы вздрагивали. А вот молодой воин Радамес (опера Верди «Аида») возвращается с победой: начинается триумфальный марш! Можно было видеть этих египетских воинов, казалось, они вот-вот предстанут перед нами в доспехах, со знаменами и всеми прочими атрибутами. Все это зачаровывало нас.

Поэтому, когда мне было лет 16, а сестре Марте 10, мы начали ходить на оперу самостоятельно. Забирались на галерку и оттуда за один-два песо созерцали многих великих артистов. Я был посреди настоящего человеческого моря на большом концерте Тито Скипы в Буэнос-Айресе на открытой арене. Это выступление стало одним из последних в карьере величайшего лирического тенора в истории оперы. Полмиллиона человек завороженно слушали «Травиату» Верди и «Любовный напиток» Гаэтано Доницетти.

А еще была популярная и народная музыка. Помню, как в Аргентину приехал Карло Бути – король бельканто первой половины XX в. В 1946 г. более 200 000 человек собрались в казино «Буэнос-Айрес», чтобы услышать его пение. Звучали популярные песни той эпохи – довоенные и послевоенные, но слушать его дома было все равно что идти на мессу: настоящее священнодействие. Если по радио объявляли о его выступлении, никто не смел пропустить, никакие отговорки не принимались. Когда звучали Non ti scordar di me («Не забывай меня»), Regina della pampa («Королева пампасов») или какая-нибудь неаполитанская песня, папа словно оживал. Так я выучил наизусть ’O sole mio («О мое солнце»): «Che bella cosa na jurnata ’e sole, n’aria serena doppo na tempesta…» («Как ярко светит после бури солнце…»)[56]. Когда во время моего визита в Неаполь в качестве понтифика я услышал эту песню в исполнении хора мальчиков, меня охватило до боли знакомое чувство. Эти песни, столь любимые народом, навсегда останутся связующим звеном между двумя мирами, словно нить, протянутая через океан. Позже появятся Parole parole («Слова, слова») в исполнении Мины и Zingara («Цыганка»), которую пела Ива Дзаникки. Эти песни завоевали всенародную любовь.

Настоящим горем, и не только для пьемонтской общины Буэнос-Айреса, стала весть о трагедии над холмом Суперга в мае 1949 г. Самолет с футбольной командой «Торино» – одной из сильнейших в мире, составлявшей костяк сборной Италии, – врезался в ограду базилики Суперга. Погибли все. Много лет спустя я приехал в эту базилику и долго стоял у мемориальной доски с именами 31 жертвы. Но связующая нить не оборвалась – общая боль только укрепила узы.

Мы с мамой обожали Беньямино Джильи и Марию Канилья – наверное, самых популярных певцов того времени. А папа, так же как и мы, обожал маму. В январе 2015 г., возвращаясь из Шри-Ланки после апостольского визита, я экспромтом отвечал журналистам на вопрос о соотношении права на свободу вероисповедания и свободу слова: то и другое священно. Призывая к смирению, я добавил что-то вроде «Но если кто-то оскорбит вашу мать, он должен быть готов к ответному удару». Эти слова удивили некоторых. Но я говорил лишь об уважении к самым глубоким чувствам и убеждениям других людей, к их вере и той безграничной любви, которую испытывают к матери.

Я, мама, Марта и Оскар, 1941 г.

Отец всегда был влюблен в маму – дарил цветы и всякие милые пустячки. Он почти всегда пребывал в хорошем настроении, а в доме был непререкаемым авторитетом, но без малейшего намека на деспотизм. Чтобы воздействовать на нас, детей, ему обычно хватало одного взгляда. Папин укоризненный взгляд поражал как молния – он будто уничтожал тебя. Уж лучше бы дал пощечину.

Мы все были непоседами. Но при всей детской неугомонности и склонности ввязываться в авантюры я был подвержен внезапным приступам тоски и печали. Хорошо помню и то смутное беспокойство, с которым связано взросление, – не столько грусть, сколько меланхолия. Она всегда была моей спутницей, не постоянной, конечно, но все же неотъемлемой частью души – чувством, которое я научился распознавать, потому что оно сопровождало меня на протяжении всей жизни. Как часто узнавал я себя в стихах Поля Верлена:

Долгие песни

Скрипки осенней —

Зов неотвязный,

Сердце мне ранят…[57]

Помню один свой день рождения – 17 декабря, мне исполнялось 10 или 11 лет. Бабушка с дедушкой со стороны мамы уже пришли, а со стороны папы должны были появиться с минуты на минуту. Я в это время в одиночестве играл на террасе. Подошла сестра Марта и говорит: «Дедушка с бабушкой пришли, иди поздоровайся». «Да-да», – отвечаю я. Но так и не смог заставить себя спуститься. Чувствовал, что в тот момент мне лучше побыть одному. Еще один прожитый год ставил меня в тупик, бросал вызов: что теперь будет? И этот вызов сопровождала странная меланхолия от неумолимого хода времени.

Меланхолия периодически возвращается, и я научился распознавать такие моменты, в которые нахожу себя. Это даже необходимо: помогает остановиться, многое прояснить. Туман, неопределенность бытия создают пространство для встречи с собой. Такие моменты – важный сигнал: будь осторожен, что-то происходит, жизнь требует ответов. Я также научился делать шаг вперед. Поэтому романтизм – как в музыке, так и в литературе – всегда был мне близок. Фридрих Гёльдерлин наполняет меня энергией и радостью:

Дух Природы, мне являлся ты!

Мир благой! Стократ в слезах счастливых,

Как бурливые потоки те,

Что в морских сливаются заливах,

Я в твоей терялся полноте![58]

Люблю и прекрасную оду, написанную Гёльдерлином ко дню рождения его бабушки и заканчивающуюся словами: «Да исполнит человек обетование ребенка, которым он был».

Когда 17 февраля 1948 г. в доме на улице Мембрильяр родилась Мария Елена, после того как мама потеряла ребенка в начале беременности, наша семья собралась в полном составе, включая Чурринче – маленького пса неопределенной породы, которого мы назвали в честь неукротимого и свободолюбивого четвероногого друга маминых родителей. Мама говорила, что мы, пятеро детей, как пальцы одной руки: все мы ее, хотя и разные. «Если уколю один палец, будет так же больно, как если бы поранила любой другой».

На свадьбе дяди Винченте. Мои братья и сестры: слева Оскар и Марта; справа Альберто; внизу Мария Елена

Последние роды дались маме нелегко и не прошли бесследно: у нее развился частичный паралич. Полностью она восстановилась только через год. В тот год я и научился готовить. Мне уже исполнилось 12, я был старшим, так что заботы по хозяйству в основном легли на мои плечи. Когда мы возвращались из школы, мама обычно сидела в кресле, а на столе лежали ингредиенты для того или иного блюда. Начинался кулинарный урок для меня и Оскара: это положите сюда, а это – туда, сделайте софритто (соус из обжаренных овощей), убавьте огонь под сковородкой, готовьте на медленном огне… Этот экспресс-курс очень пригодился мне в 1972 г., когда я был деканом на факультете Высшего колледжа: по воскресеньям у повара был выходной и готовить для студентов приходилось мне. Сестра говорит, что мне особенно удавались фаршированные кальмары. Что ж, по крайней мере, я точно никого не отравил…

Мы всегда были очень близки с братьями и сестрами, как пальцы одной руки. А с Марией Еленой у нас сложились особые отношения. Когда умер отец, она едва вступила в подростковый возраст.

Папа был на стадионе с моим братом Альберто и радовался голу «Сан-Лоренсо», когда у него случился сердечный приступ. Его привели в чувство и отвезли домой. Я тогда был в Сан-Мигеле и, как только меня известили, бросился к нему. Через два дня, пока он лежал в постели, а врачи сновали туда-сюда, случился второй приступ. А вскоре и третий – последний. Тогда я уже был у его постели. В последующие 20 дней ситуация становилась все хуже, события развивались стремительно, но есть вещи, которые детям трудно понять и принять, например смерть отца. Даже тогда она застала нас врасплох. 24 сентября 1961 г. папе было всего 53. Для всех нас это стало страшным ударом и трагедией.

В тот год я стал для Марии Елены немного отцом, а не только старшим братом. Разлука с сестрой – пожалуй, одна из самых тяжелых жертв в моей жизни. Поэтому до сих пор каждое воскресенье вечером я ей звоню.

Через некоторое время у мамы тоже начались проблемы с сердцем, потребовалась операция. Митральный клапан заменили протезом из ткани животного, скорее всего свиньи, – этот хирургический метод как раз начали применять в начале 1960-х. Довольно долго все шло без особых осложнений, но в конце концов протез износился, появились тромбы. Мама умерла через 20 лет после папы, в 69 лет, 8 января 1981 г.

15 июня 2010 г. не стало Альберто, последнего из моих братьев. Оскар ушел раньше – 25 октября 1997 г., а сестра Марта – 11 июля 2007 г., в день, когда валил густой снег. Остались только мы с Марией Еленой.

И целая толпа племянников и их детей.