Вместе с тем как общество в 1945–1975 годах обогащалось, во Францию вернулся и оптимизм. Этот период назвали «тридцать славных лет». То было время надежды, которая опиралась на промышленный подъем, социально ориентированное государство, возможность для большинства населения владеть собственностью, на культуру и отпуска. Деколонизация завершилась в 1962 году; перестали вести речь о долге памяти, но заговорили об обязанности продолжать экономический рост. Людям обеспечили полную занятость, в 1954 году был введен потребительский кредит. Мишель Лерис, автор небольшого глоссария, состоящего из анаграмм, придумал юмористичное определение легкомыслия: «Подаренный плод, истощившись, легко исчезает»[90]. Как удержаться от соблазна и вслед за ним не придумать неологизм, характеризующий периоды беззаботной и легкой жизни, «легкогоды»?

Средства массовой информации демонстрировали нормы благополучного существования, а технические новинки, китч, искусство безделушек постоянно совершенствовали способы, позволяющие облегчить жизнь и поразвлечься по-новому. Кулинария превратилась в восьмой вид искусства. Культурные ценности не были забыты, поскольку символическое само по себе превратилось в объект потребления, придав дополнительную ценность материальному капиталу. Люди читали романы Франсуазы Саган, которая описывала своего рода неистовую жизнь, не подчиняющуюся идеологиям. Публика любила чувственность и обманчивую наивность Брижит Бардо. Зрители бунтовали вместе с молодыми и дерзкими персонажами «Кузенов» Клода Шаброля (1958), аплодировали образу Парижа 1910-х, воскрешенному в «Жюле и Джиме» (Франсуа Трюффо, 1962). Люди пересекали океаны и пустыни на самолетах, чтобы испытать новые эмоции, соприкоснувшись с другими культурами. Все эти способы благополучной жизни были частью современной «гедонистической революции»; логика консюмеризма основана на том, что потребность нужно удовлетворять сразу же и непрерывно эти потребности обновлять.

Афиша фильма «Презрение» Жана-Люка Годара, 1963 год

Мода, которая, благодаря прет-а-порте, коснулась широких слоев населения, по определению была сферой эфемерного и легкомысленного, независимо от того, какие социологические функции ей приписывали; по словам Липовецкого, современная мода, в отличие от давешней, предназначена не для того, чтобы подчеркивать социальные различия, хотя представители элит до сих пор и вдохновляют ее. Мода теперь выражает индивидуальность, одновременно удовлетворяя тягу к фантазии и потребность в соблазнении.

Общественным образцом 1960–1970-х годов была юная девушка. Этот образ транслировали звезды кино: юбки становились короче, что символизировало беззаботность, молодость и освобождение. Одеться – значило обновить свою личность. Фрейд называл это «нарциссизмом малых различий». Люди похожи, и им нужны различия в одежде и резкая смена моды, чтобы стать заметными в мире, который все больше унифицировался. Таким образом, внешность, раз она постоянно меняется в зависимости от вкуса и прихотей, стала определять пространство свободы для каждого человека. Остались лишь небольшие, персонализированные, «кастомизированные» версии красоты, одежды, декора, досуга, комфорта. Каждый человек отличается от других благодаря тонким нюансам, так что «легкомыслие моды стоит на одной ступени с современным культом серьезности». Легкомыслие играло роль освободителя и устанавливало собственные критерии привлекательности.

Нарцисс-модник потребляет и кутит, это легкомысленный и беспечный персонаж