Десять лет после подписания Версальского договора Париж жил только танцами. Во время войны они были запрещены, но в столице открылось множество подпольных заведений: кабаки, склады, мастерские художников, залы в глубине помещений, где собирались пары, которых не разлучила война. После подписания перемирия пришлось еще немного подождать, чтобы законно дать разгуляться веселым сарабандам. Однако сами танцы начали складываться тут же: на площади Оперы в день прибытия президента Вудро Вильсона американцы начали кружиться парами без музыки, и вскоре их примеру последовали первые зеваки, а затем и вся толпа. По воскресеньям люди шли танцевать на холме Монмартр под звуки аккордеона. В 1919 году дансинги – само слово пришло от американцев – начали открываться в Париже почти ежедневно: на Монпарнасе, Елисейских полях, Монруже. Кабаре Монмартра увольняли куплетистов, чтобы нанять музыкантов, играющих на банджо. В Казино де Пари, когда еще громыхали пушки, уже звучали заводные или ностальгические мелодии джаз-бандов, дразня нервы и подталкивая к чувственным танцам. Музыканты играли на больших публичных балах, а разорившиеся небольшие театры превращались в танцзалы. Андре Варно привел список парижских балов, которые пользовались оглушительным, но порой мимолетным успехом: в «Аполло» – гигантском танцевальном зале с двумя оркестрами – по пятницам проходил гала-бал с разнообразными развлечениями; туда можно было также приходить танцевать ежедневно после пяти вечера. Как только появлялось свободное место – подвал, гараж, кафе, – его сразу же обустраивали для танцев; балы проводили на ипподроме, у Гомона, в Мак-Маоне на улице Акаций в бывшем гараже. На улице Фобур-Монмартр открылась «Шехерезада», а на улице Рошуар – «Колизей». Эти танцзалы привлекали посетителей разноцветной подсветкой и роскошными ужинами для зажиточных людей. Другие залы, поменьше, с приглушенным освещением и изысканным декором, привлекали гораздо более шикарную публику своей спокойной атмосферой. В третьих дансингах танцевали во время ужина, столы располагались вокруг танцплощадки.

Жозефина Бейкер. Фотография, 1925 год

Жозефина Бейкер в Фоли-Бержер, 1936 год. Музей афиш и рекламы, Париж

Один конкретный танец заставлял трепетать тела и сердца – танго. Богатому обществу не нужно было дожидаться войны, чтобы увлечься его музыкой; сладострастные ритмы подчеркивали моменты ухода и возвращения, переходя от радости к разрывающей душу печали, а обнявшаяся пара двигалась в унисон, подстраивая шаги и дыхание в полумраке, наполненном пьянящими ароматами. Прекрасная эпоха для флирта под звуки гавайских гитар. Уроки танго мгновенно стали популярными в бедных кварталах столицы. У танца была заманчивая мелодия, упрощенные шаги, танго завлекало «своими дешевенькими чарами, своими бордельными синкопами»[87] (Луи Арагон. «Орельен»). Всевозможные танцы изобретали новые фигуры и новые типы близости: ритмичный танец уанстеп, блюз, регтайм, пасодобль, моду на который запустила Мистенгет, спев песню «Валенсия», и, прежде всего, шимми и чарльстон, которые произвели фурор в 1925 году. Их ввела в моду Жозефина Бейкер. Женщины танцевали в платьях с открытыми коленями и обнаженной спиной.

Кино мгновенно стало популярным и постепенно сместило с пьедестала мюзик-холл

Веселый Париж задавал тон; понемногу, с увеличением скорости транспорта, появлением первых автомобилей и времени на отпуск танцевальная лихорадка охватила провинцию, публичные балы и дансинги. Там торжествовали современные ритмы, фокстрот и танго. Морис Сакс, сметливый хроникер «ревущих двадцатых», писал в книге «Время “Бёф сюр ле Туа”», что десятилетие 1918–1928 годов походило на «вечный праздник 14 июля»![88]

Вечеринка могла обойтись дорого: от 10 до 20 франков за вход, не считая бутылки шампанского, которую нужно было с помпой открыть, и красивого нового платья, которое требовалось надеть. Поэтому все чаще люди танцевали дома. Нет пианино? Сойдет фонограф. Росло число встреч в узком кругу. Каждый приносил с собой закуску, бутерброды, пирожные, бутылки. В буржуазных кругах прижилась мода на вечеринки-сюрпризы, привезенная из Америки. Речь идет о том, что компании врывались в дом и устраивали там праздник: скручивали ковры, мебель отодвигали, спальня превращалась в гардеробную, а на обеденном столе высились кучи птифуров и бутылок. Сакс писал, что не было такого человека, который «лег бы спать, не боясь, что к нему нагрянет толпа посреди ночи»! В большинстве случаев это были незнакомцы, потому что суть игры состояла в том, чтобы приводить друзей своих друзей. Затем придумали костюмированные вечеринки-сюрпризы и маскарады, чтобы неожиданность стала еще более яркой. Пили также много. С 1924 года из США завезли коктейли, которые появились из-за сухого закона. Это были изысканные и крепкие смеси с чарующими названиями: «Побег любви», «Ласка сердца». Перед светским алкоголизмом простиралось прекрасное будущее.

Морис Шевалье в фильме «Улыбающийся лейтенант» Эрнста Любича, 1931 год

Легкомыслие и развлечения завоевали все слои общества. В поисках острых ощущений мечтающие удивиться толпы парижан стекались на представления: залы Фоли-Бержер, Эльдорадо, Мулен Руж, Олимпии выставляли на обозрение обнаженные тела, появляющиеся на сцене в веере страусиных перьев.

То был золотой век мюзик-холла. Модные мелодии песен En pleine folie («В разгар безумия»), Cœurs en folie («Безумные сердца»), La Folie du jour («Нынешнее безумие») напевали вместе с Жозефиной Бейкер. Стриптиз привлекал клиентов новизной. Поль Пуаре как-то подобрал цветочницу в ресторане «Фуке» и привел на дружескую вечеринку: она танцевала полностью обнаженной и отказывалась одеться, пока кутюрье не состряпал ей платье из скатерти. Она станет знаменитой певицей, и звать ее будут Мом Муано[89]. Увлечения сменялись с огромной скоростью; одна мода, эта «мимолетная страсть», вытесняла другую. И люди повторяли за Морисом Шевалье припев песни, написанной Альбером Виллемецем, популярным в «ревущие двадцатые» автором:

Так пели сирены послевоенного времени, в то время как другой рефрен – «Германия заплатит» – еще был у всех на устах.