Трагедия войны 1914–1918 годов оставила почти полтора миллиона погибших на полях сражений и более шестисот тысяч инвалидов. Это был непоправимый демографический, моральный и экономический удар, и страна понимала, какую цену ей пришлось заплатить. Но тем не менее! Очень скоро горн, возвестивший о перемирии, вновь подарил людям иллюзию того, что все еще будет, нужно лишь наверстать упущенное время. 11 ноября 1918 года в столице с успехом прогремела очаровательная оперетта «Фи-Фи». За несколько месяцев Париж вновь повеселел; пережившие войну, те, кто не погряз в нищете, алкоголе или отчаянии и кто хотел наверстать упущенное, погрузились в бурную жизнь и начали безудержно развлекаться. Эти «ревущие годы» пытались воссоединиться со счастливым прошлым, которое в 1920-х годах окрестили «бель эпок» («Прекрасная эпоха»). Легкомыслие было, по сути, лишь проявлением меланхолии, ностальгии по утраченному счастью, о котором люди продолжали мечтать.
Как всегда, веселье оставалось привилегией счастливчиков: деньги – это лишь средство, позволяющее не думать о деньгах, как объяснял персонаж Луи Арагона, Барбентан, или сорить ими, потому что суть богатства заключается не столько в обладании, сколько в тратах. Вместо сбережений и кубышки богачи предпочитали спекуляции и легкую наживу. Нувориши выставляли себя напоказ, миры смешивались: финансы, искусство и зрелища сплелись в клубок. Все чаще появлялись мезальянсы. Люди реже принимали гостей и чаще встречались вне дома, в ресторанах или дансингах. В целом политическая и экономическая неопределенность подпитывала фатализм, а в скептично настроенном обществе, в котором нарушен порядок вещей, легкомыслие процветает.
Легкомыслие означало послушание или покорность строгим правилам светского кодекса: мода, роскошь, коротко стриженные волосы на затылке, красная помада, струящиеся платья
Женщины в 1920-е годы. Фотография
Афиша концерта Жанны-Флорентины Буржуа по прозвищу «Мистенгет», 1925 год. Музей рекламы, Париж
Эксцентричность, щепотка безумия, которые всегда являются лишь изнанкой моды, и юношеская дерзость порой могли заменить талант
Старый свет довольно хорошо пережил войну. По-прежнему популярен был утренний воскресный променад, дорога Акаций в Булонском лесу. Гуляющих было столько же, это было место для светских встреч, где все подчинялось строгим законам: появляться следовало в полдень, ни раньше, ни позже. Там появлялись девушки, бледные из-за множества бессонных разгульных ночей, и элегантные дамы, укутанные в мех чернобурки, выгуливающие сеттеров или пекинесов, удалые всадники, одетые с иголочки старые дамы и месье. «У всех гуляющих был такой вид, словно они явились сюда для чего-то, но для чего именно – они и сами толком не знают»[86], – отмечал Арагон в романе «Орельен» (1945), действие которого происходит после Первой мировой войны. Не было нужды объяснять ритуалы, они просто исполнялись, вот и все. Легкомыслие означало послушание или покорность строгим правилам светского кодекса: мода, роскошь, коротко стриженные волосы на затылке, красная помада, струящиеся платья, открывающие спину, визитные карточки, которые оставляли в прихожих, и приглашения, которые возвращали, бокал шампанского и остроумная беседа, вынужденная любезность, звонкий смех, тряска в автомобиле, мчащемся со скоростью 60 км/ч. Вся эта комедия внешнего лоска, которую Арагон изобразил в просветах всепоглощающей страсти, нужна была для того, чтобы скрыть тот факт, что время уходит, смерть подкрадывается ближе, а любовь неизбежно заканчивается трагедией.
В Париже деньги и мода открывали почти все двери, но провинция оставалась более серьезной и осторожной. Буржуа, художники, писатели, разбогатевшие бездари, манекенщицы, певицы, дадаисты и сюрреалисты собирались на Монпарнасе, в «Доме» и «Ротонде», где нужно было выделяться. А на другом берегу Сены, на улице Буасси-д’Англа, кабаре «Бёф сюр ле Туа» также было пристанищем для литературного и художественного авангарда. Порой Жан Кокто играл там на барабанах, блистал своим умом, и остроумная беседа с ним объединяла самых разных людей. Андре Дерен, Пабло Пикассо, Эрик Сати, Реймон Радиге, Блез Сандрар, Анна де Ноай встречались и, ведя беседу, придавали серьезным темам, таким как религия и политика, милый и непринужденный тон. Эксцентричность, щепотка безумия, которые всегда являются лишь изнанкой моды, и юношеская дерзость порой могли заменить талант.
Очень пагубным оказался скандал, который разразился вокруг романа Виктора Маргерита «Холостячка». Он был опубликован в 1922 году, и из-за него автора исключили из Ордена Почетного легиона. По правде говоря, в самом рассказе о молодой буржуазной интеллектуалке, которая начала ненавидеть сильный пол, узнав незадолго до свадьбы, что у жениха есть любовница, нет ничего легкомысленного. Но роман очень быстро произвел фурор, молодые люди читали его тайком, а девушки подражали героине Монике Лербье, коротко стригли волосы, показывали ноги или носили костюмы, похожие на мужские, правда, их образ смягчал талант Коко Шанель! Свобода торжествовала, открывая дверь любым прихотям и иллюзиям; князья женились на актрисах, шикарные дамы, одетые в парчу, посещали кабаки, девушки одевались как юноши, женщины ходили в дансинги в одиночку. На одном рисунке Франциска Пульбо старый метрдотель открывал дверь девушке в шляпе набекрень, живущей в его доме. Диалог в подписи был таким: «Но мадмуазель пьяна! – Пустяки. Вы еще маму не видели!» Свобода нравов, эксцентричность, причуды, пьянство – за праздниками Франция забывала о погибших на войне.
Всевозможные танцы изобретали новые фигуры и новые типы близости