Аббат Мюнье, духовный наставник нескольких знаменитостей из парижского высшего общества начала века, подчеркивал легкомыслие, царившее в светских кругах, отмечая в дневнике их «исключительную страсть к развлечениям». Легкомыслие оставалось неизменной чертой богатого и избалованного класса, который был слеп к изменениям в обществе. Никто не сумел точнее описать характерные черты этого круга, чем ироничный и жестокий Марсель Пруст, который упивался описанием тонкостей: там смешивались тщеславие, дерзость, забывчивость, предрассудки, искусственность, непостоянство, но также и грация, талант, ум. И, напротив, те, кому был чужд дух легкомыслия, если они еще и не обладали художественным чутьем или оставались равнодушны к воинствующему дрейфусизму, в большинстве своем оказывались ханжами или педантами, неспособными составить хорошую компанию в обществе. Что же касается юных девушек из маленькой компании, так дорогой сердцу рассказчика, их естественное легкомыслие было частью склонности к счастью.

Нелегко говорить о легкомыслии, этом тонком шлейфе, обволакивающем кожу, – Пруст признавал, что это понятие сложно углубить, потому что, «чтобы дать <…> законченное впечатление суетности, необходима известная доза серьезности, которая особе насквозь суетной недоступна»[84]. Общество по сути своей было легкомысленным, потому что довольствовалось приличиями для вида, незначительными жестами. Хорошие манеры, элегантность, вежливая речь, унаследованные от дворов прошлого, эти неискоренимые правила светского кодекса оказались всего лишь пустыми условностями, которые сковывали ум. Но, «вывернув внешнее вовнутрь», они определяли личность и упорядочивали отношения между людьми в соответствии со строгой и тонкой иерархией. Так что умение обратиться к принцессе Пармской в третьем лице стало более серьезной обязанностью, нежели проявление милосердия или целомудрия. И так «поверхностное стало важным и глубоким»! Светское легкомыслие заключалось не только в том, чтобы блистать на одних ужинах и пренебрегать другими приемами; оно было неотделимо от салонной жизни. Но, поскольку в основе его лежала пустота, ничто, в итоге оно портило ум и чувствительность.

Жак Эмиль Бланш. «Портрет Пруста», 1894 год. Музей д’Орсе, Париж

Именно с помощью языка лучше всего выражалось это снисходительное легкомыслие, которое сплачивало высшее общество. По мнению герцогини Германтской, ум – качество элитных кругов – определяется не интеллектом, не знаниями, не достоинствами, не оригинальностью, а талантом обращаться со словами. Изысканная вежливость подразумевала, что из разговора исключались любые серьезные темы, прямые и однозначные высказывания и человек «никогда не выражал искренне свое личное мнение о каких-либо вещах». И наоборот, нужно было уметь улыбаться и подчеркивать забавные, дерзкие или игривые детали в любой теме; анекдотичность, различные детали, релятивизм, скептицизм – все это нужно было для того, чтобы табуировать любой обмен глубокими идеями, любую серьезную информацию. Сван искусно владел этим языком двусмысленностей, используя самое надежное оружие – иронию, «как если бы не вполне соглашался с тем, что говорил»[85]. Ирония лишала разговор сути, сея сомнения. Пруст таким образом старался развенчать эти мелкие уловки, которыми пестрели светские диалоги, их кодированные языки или игривые беседы, насыщенные остротами и метафорами. В них систематический поиск парадоксов превращался в зубоскальство, все это сопровождалось мимикой, как у соучастников заговора, и особыми интонациями. Ум Германтов, который наивные люди считали тонким, на деле был ленивым, поверхностным, дилетантским. Это был ум снобов, которому довольно словесных пируэтов, и с его помощью высокомерная знать всюду, как фальшивую мелочь, рассыпала мелкие знаки собственного превосходства.

Поверхностное влечение, первые сентиментальные шаги – у флирта не было последствий

На рубеже веков эта ироничная отстраненность, которую так хорошо проиллюстрировали персонажи герцогини Германтской, барона де Шарлю и Шарля Свана, превратилась в высшее проявление элегантности. Она была каноном парижской жизни, унаследованным от духа дендизма, девиз которого – стремиться отличаться от «обычных» людей и уклоняться от серьезных вопросов. В устах Свана отсутствие шкалы ценностей, на которой зиждился его скептицизм, кажется, оправдывало легкомыслие и дилетантизм: как остаться серьезным, когда все, от интеллектуальных убеждений до вкусов, зависит от класса, моды или эпохи? Поэтому легкомыслие и превратилось в образ мышления и состояние души людей из высшего общества; оно забывчиво и делает жизнь приятной, в этом его преимущество. Благодаря ему можно, как гурману, наслаждаться эстетическими впечатлениями, будь то произведение искусства, обед, остроумная фраза или наряд. Пруст оказал значительное влияние не только на литературу, но и на молодых людей из высшего общества и министерства иностранных дел: они играли в Сен-Лу, Шарлю или Норпуа. Прилагательное «прустовский» стало любимым определением у светских людей. Однако при этом они забывали, что романист отвергал эту концепцию эстетского образа жизни, потому что она сводит искусство к поверхностному и легкомысленному развлечению.

Жорж Барбье. «Да!», акварель в «Воланах и оборках. Модный альманах», 1921 год

«Поцелуй». Открытка, 1919 год