В середине XIX века популярность кадрилей и галопов, которые танцевали по установленным правилам, померкла в сравнении с куда более вольными танцами

Маски появлялись всюду, где можно танцевать, и даже после полуночи набивались в частные дома! Танцевали в Колизее, в сквере Сен-Мартен, на всех площадях и тротуарах, где стояли импровизированные оркестры; в кабачках скрипачи пилили музыку, а трактирщики разносили выпивку; тут же выстраивались 20 групп танцующих. Разгорался канкан, тела двигались, влюбленные обнимались, ханжи вопили про непристойность. Тут в сутолоке появлялся новый персонаж – дебардер[73]. Этот костюм прославился на балах в Варьете и подходил для обоих полов: на наброске Поля Гаварни он, одетый в широкие красные бархатные брюки с атласным поясом, в рубашку с широкими рукавами, воплощал собой парижскую молодежь. Такой наряд хорошо подходил для танцев и соблазнения.

По наброску Шарля Вернье. «Бал в зале Монтескье на улице Монтескье в Париже». Около 1840 года

А. Провост. «Ресторан “Клозери де Лила” и сад Бюлье в Париже», около 1850 года. Гравюра, Берлин

Ничто не могло остановить бурлящую волну молодых людей, ищущих удовольствий и развлечений. Они бросали вызов даже самой смерти. 29 марта 1832 года в Париже началась вспышка холеры, унесшая за три месяца жизни почти 20 000 человек. Но в тот день светило солнце, люди танцевали, потому что наступил праздник Ми-карем:

«Парижане еще жизнерадостнее танцевали на бульварах, где можно было даже увидеть маски, которые, имитируя болезненный оттенок на изможденных лицах, высмеивали страх перед холерой и саму болезнь. Вечером того же дня на публичные балы явилось больше народу, чем когда-либо раньше» (Генрих Гейне. «О Франции», письмо VI, 1834).

Веселые гуляки даже поднимали бокалы за «здоровье мадам Холеры». В то же время врач Гийом Дюпюитрен видел, как в клинику Отель-Дьё привезли целую повозку сильно больных Полишинелей, Арлекинов, девушек в костюмах Пьеро и Коломбин; некоторых из них похоронят прямо в карнавальных костюмах. Смертельное легкомыслие!

Дух разгула, чувственности, а порой и насилия пронизывал праздник, потому что вместе с весельем нарастало и число вспышек бунтов. Маскарад не мог долго скрывать нищету; у некоторых чесались кулаки, и они набрасывались на представителей власти; во дворах у официальных зданий толпы танцевали фарандолу, и еще никогда в толпе не было столько масок Робера Макера – мошенника, который смеялся над буржуазией и государственной властью! Пока что это не была полноценная подрывная деятельность, но настроение было менее беззаботным, ведь революция 1848 года оставила в умах свой след. После 1850 года под влиянием урбанизации и развития средств коммуникации характер карнавала постепенно изменился: пригородные деревни присоединились к Парижу в 1860 году, а «османизация»[74] в итоге привела к тому, что простой народ потерял популярные места для сборищ и традиции. На праздник мясников по улицам везли «Бёф гра» – большое чучело быка, и это превратилось в коммерческое мероприятие, «дотационное зрелище для народа». То же произошло со знаменитым шествием прачек из Сен-Уэна, которые ходили по Парижу в честь «праздника лягушек» в третий четверг Великого поста: каждая прачечная выбирала королеву и короля, и прачки носили ленты цвета их заведения; но костюмы становились все банальнее, балы – буржуазными, а повозки, которые провозили по улицам, превратились в основном в рекламу. Праздник все больше походил на парад во имя стимуляции торговли, нежели на милое безумство в мире, вставшем с ног на голову. Власти тщательно контролировали парады, чтобы избежать эксцессов.

Бал Бюлье был в моде; его открыли в 1847 году на месте духовной семинарии Шартре, где раньше, в 1838 году, уже открывали публичный бал, но у него была не очень хорошая репутация