Июльская монархия и Вторая империя стремились укрепить свою легитимность, создав официальные торжества. Но, помимо праздников, которые проводились по указке, и церемоний во имя укрепления верховной власти, настоящим праздником, вызывающим народный восторг, был большой карнавал. На этом празднике безумцев и мира, вставшего с ног на голову, можно было выпустить пар. На несколько дней город превращался в сказочную страну изобилия и праздности, страну неиссякаемого и зрелищного мотовства. Петарды и «огненные коробки» взрывались в такт всеобщему веселью.
Карнавал существовал с незапамятных времен; он приобрел особое значение в XVIII веке, и Луи Себастьян Мерсье писал, что полиция даже подкупала «шианли», людей в масках, чтобы раззадорить чересчур угрюмое население! Такая отдушина, когда разрешены были любые хулиганства, обеспечивала сплоченность общества в период Старого режима. Карнавал служил своего рода предохранительным клапаном «до вмешательства в политику», он предназначался для того, чтобы люди отмели все заботы и насладились моментом свободы. Не существовало ни завтрашнего дня, ни последствий. Это был праздник, когда народ становился королем, невинная забава, где все были равны, пели, кричали, обзывались, не злясь друг на друга, объедались, перебрасывались пустыми фразами. С Нового года до Пепельной среды[69] – одни только попойки, игры, балы и маскарады. Разгуливая в фантастических плащах-домино, каждый выдумывал себе персонажа и менял роль. Больше не существовало иерархии и знаков почтения: прачки захаживали в «Оперу», а маркизы – в Куртиль[70], графини одевались как торговки рыбой. В саду Поршерон шпана, мальчишки, прислуживающие в лавках, мужики с рынка Ла Аль примеряли на себя образ буржуа или аристократов: торговец тканями подавал руку придворной даме, крепкий турок бросал платочек штопальщице; вино лилось рекой; все делились вкусностями, тратили на обед недельный заработок, и буйное пиршество не заставляло себя ждать. Улица Сент-Антуан превращалась в лес масок, на который в каретах приезжали посмотреть представители высшего света.
Кафе под открытым небом в Батиньоле в воскресенье вечером, 1840 год. Национальная библиотека Франции, Париж
Золотым веком для этих буйств был, несомненно, период правления Луи-Филиппа I, между 1830 и 1848 годами
Во время Французской революции этот праздник запретили. Его ритуалы, переворачивая с ног на голову устоявшийся порядок на несколько дней, на самом деле только укрепляли иерархию в обществе. Но после революционного шторма безумие карнавалов Марди Гра[71] и Ми-карем[72] возобновилось с новой силой в 1799 году. Из века в век маршрут почти не менялся: толпы из соседних деревень отправлялись в центр столицы, люди ехали в кортежах, распевая песни.
Один английский турист рассказывал, как в 1802 году встретил на разноцветных улицах Арлекинов, Меркуриев, медведей, богов и богинь, разъезжающих на лошадях, прачек с улицы Англез в китайских костюмах; на бульваре сновали тысячи зевак, движению мешало шествие на повозках; люди перекрикивались, обменивались остротами, шуточные бои людей в масках сопровождались забавными диалогами и сатирой в простонародном стиле. Романист Виктор-Жозеф Этьен де Жуи в 1812 году писал, что больше всего масок и карет можно встретить между бульваром Тампль и бульваром Мадлен.
Золотым веком для этих буйств стал, несомненно, период правления Луи-Филиппа I, между 1830 и 1848 годами, а излюбленным местом для французов были загородные кабачки за городскими заставами. Воскресенье и понедельник перед Марди Гра были самыми веселыми днями. Люди шли компаниями от сада Куртиль. Утром Пепельной среды, после карнавальной ночи, проведенной в пригородных кабачках, люди собирались на холмах Бельвиля, пригородной деревушки, и оттуда разбредались по парижским кварталам, шли по бульвару Тампль и бульвару Монмартр. Дамы из высшего общества заказывали кареты и отправлялись на бульвар. Члены Жокей-клуба, облокотившись на балконы, дымили сигарами и с пренебрежительным видом наблюдали за происходящим. Уличные торговцы продавали маленькие брошюры «Искусство переругиваться не разозлившись».
Карнавал в парижской опере, 1840 год. Дом Бальзака, Париж
Гуляки снова собирались вместе перед самым популярным балом в Куртиль – Гран-Сен-Мартен. Лорд Сеймур под бурлескным псевдонимом «милорд Франт» прославился там, сам того не желая. Это произошло благодаря выходкам одного разбойника, шутника по прозвищу Ла Батю. Этот Ла Батю, вероятно, был очень похож на английского аристократа и становился заводилой, когда надо было танцевать канкан или малопристойный танец шаю, который совершенно не нравился полиции, и потому его разрешали танцевать за пределами города, на балу в Варьете. Как-то в воскресенье, в 1832 году, Ла Батю, в маске, правил ландо, в которое было запряжено шесть лошадей. Он ехал по бульварам, на которых с грехом пополам умещались толпы кричащих людей в масках и с зажженными факелами; шествие травести, Пьеро и Арлекинов, толпа зевак в обносках шли за ним пешком. Со своего сиденья кучер бросал горстями мелочь, прикидываясь богатым и эксцентричным лордом Сеймуром; на головы обрушивался ливень из конфетти, апельсинов, букетов, монеток и конфет. И это шествие превратилось в традицию: ежегодно люди приходили поглазеть на «милорда Франта», короля праздника Марди Гра, чтобы поймать несколько су. Вместе с монетами в воздухе летали мука и даже тухлые яйца, и никто не сомневался в том, что по улице едет почтенный президент Жокей-клуба, просто в маске!