В беседах также исчезли живость и непринужденность. Их оживляли лишь всевозможные прозаические интересы, связанные с карьерным ростом, а молчаливый хозяин совершенно не стремился создать комфортную для гостей атмосферу. Недостаток воспитания у нуворишей, значение, которое приобрели деньги, осторожность в разговорах – все это придавало приемам мрачный тон. Мадам де Ремюза сетовала на однообразный церемониал, жесткую дисциплину и помпезную пышность:

«Каждый делал, что ему положено. Никто даже не помышлял о том, чтобы отклониться от короткого списка тем, которые задавал узкий круг его обязанностей. Деспотизм нарастал. Люди боялись услышать упрек, если совершат хоть малейшую оплошность» (1806).

Двор жил в условиях ограничений и подозрений; дух тайной полиции, которую подозревали в том, что она вербует наблюдателей, постоянно витал над салонами. И мадам Жермена де Сталь, которая, разумеется, была пристрастна, писала: «За одно неосторожное слово, сказанное за закрытыми дверями, за недостаточную любезность и мужчины, и женщины – каждый рисковал ссылкой». Языки прикусывали даже у великолепного Вери в Пале-Рояль, который вынужден был предоставить полиции список гостей, являющихся к нему отужинать!

Как быть легкомысленным под таким надзором? Придворные жили под имперским мечом, и «хороший вкус, эта тонкая ткань цивилизации, все еще был стреножен» (Ипполит Тэн).