Имперские праздники, во время которых сверкали драгоценности, отличались холодной торжественностью. Концерты у императрицы, кружки при дворе больше походили на «осмотр, куда приходили дамы», нежели на дружеский прием. Гостей распределяли по рангам, в зависимости от чина, направляя в разные гостиные: придворные – в одну, аристократы, чиновники, буржуа, выступающие скорее в роли зрителей, – в другие. Все это вызывало много недовольства и разочарования, несмотря на роскошную обстановку: пойти на прием считалось долгом и соблюдением приличий. Но застенчивость и страх перед хозяином делали атмосферу холодной. Наполеон нисколько не заботился о том, чтобы понравиться собеседникам или растопить лед между ними, «вселяя в каждого страх услышать в присутствии свидетелей какое-нибудь неучтивое слово» (мадам Клер Элизабет де Ремюза). Министры устраивали по ужину в неделю, но, так как у них не было опыта общения в свете, «было невозможно объяснить им, что значит принимать гостей» (герцогиня Лора д’Абрантес). Высшее общество приходило в себя на еженедельных балах, которые устраивали сестры императора. Полина Бонапарт разослала 5000 приглашений парижской буржуазии на празднование императорской свадьбы с Марией-Луизой Австрийской в 1810 году.

Положа руку на сердце, приемам не обязательно быть веселыми, если гостиные полны народа! Императору было довольно того, что он смотрел на танцы и обменивался парой незначительных слов с гостями. Мадам Элизабет Виже-Лебрен, привыкнув встречать в «Опере» при Старом режиме всевозможные напудренные парики и разноцветные наряды, по возвращении из эмиграции сочла мрачными черные фраки и мужские головы без крошки пудры. А мадам де Жанлис высмеивала «громкие и помпезные объявления» при входе в гостиную, а также торжественные прощания при уходе. Все, кто был знаком с торжествами, которые проводились до революции, «ужинами по приглашению» в небольших компаниях, где гости соревновались в непринужденности и утонченности, упоминали о чопорности во время имперских приемов. Они сожалели, что утратили атмосферу дружелюбного легкомыслия, которую сумела сохранить лишь горстка людей, переживших правление Людовика XVI, например Талейран.

Как быть легкомысленным под таким надзором?

Что касается хозяина, он придавал большое значение церемониям и праздникам, дабы поддерживать рвение у верноподданных, начиная с армии. Благосклонность, императорское покровительство, орден Почетного легиона – все это было вознаграждением для достойных людей. Амбициозные люди мечтали о военной или административной карьере: «Люди считали себя никем, если не носили саблю или расшитый фрак» (Александр Дюваль). Но отныне успеха можно было добиться без помощи элегантных манер, посредничества женщин, поблажек, привилегий и тем более без помощи легкомыслия. Все зарабатывалось трудом, мужеством, способностями, талантом, благодаря конкуренции и исполненному долгу. Недоверчивый император ценил только качество и количество труда. Достижение успеха благодаря собственным заслугам требовало серьезности, способностей и делало людей преданными своему делу: «Ни один уважаемый человек так не радуется самому роскошному досугу, как новой работе» (Пьер-Луи Рёдерер). Крайне наблюдательная мадам де Ремюза отмечала, что после того, как Наполеон провозгласил Империю, в обществе больше не одобрялась праздность. Требовалось действительно быть или хотя бы казаться занятым. Дамы, которые занимались рукоделием, даже получали похвалу от нового правителя.

Анн-Луи Жироде-Триозон. «Наполеон I», 1808 год. Музей Бонна-Эллё, Байонна

Вожжи оставались в руках императора, и он безжалостно третировал придворных; его министры считались простыми конторскими служащими; с дамами обращались не лучше: Наполеон внимательно и строго оценивал их наряды, не мог сказать ни одного любезного слова, так как осуждал и опасался их игривых разговоров и чрезмерной власти. Бедняжке мадам Лаплас, одетой в очаровательное яркое платье, он не постеснялся заявить в присутствии 200 человек: «Как вы вырядились, мадам Лаплас! Но вы же старая! Такие платья нужно оставить девушкам; такое не подобает носить в вашем возрасте!» А если до него доходили слухи об интрижке, он «незамедлительно ставил мужа в известность» (мадам де Ремюза)! В театре император зевал. Когда хотел пошутить, смеялся «незаразительным смехом», по замечанию герцогини д’Абрантес. «Сочувствую, – писал Талейран Ремюза, – вам приходится развлекать того, кого развлечь невозможно». При новом дворе больше не осталось ничего общего с деликатной любезностью прошлого; сам двор состоял в основном из молодых людей, которые не знали эпоху до 1789 года и смертельно скучали на приемах: «Трудно представить себе, чтобы кто-то мог превзойти неловкое поведение Наполеона в салоне» (Клеменс фон Меттерних. «Мемуары», опубликованные в 1880–1884 годах).