И все же эпоха подошла к концу. Государственный переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 года) положил конец опороченной и дышащей на ладан Республике. Из-за безденежья и чтобы не оскорбить народных защитников, дебаты в новом Консулате отличались крайней простотой. Бонапарт появлялся в скромном костюме, одет был почти небрежно. Настолько, что посетители, не знакомые с ним, принимали его за мелкого чиновника (мемуары Луи д’Андинье); Наполеон вел себя сдержанно, ничего не пил, а обеды, даже официальные, занимали не больше 25 минут! С лета 1802 года установление пожизненного консулата усилило авторитарный характер власти. В то же время этикету положено было бороться с легкомыслием и обеспечить уважение к новому режиму. Чтобы научиться хорошим манерам, люди советовались с придворными из старого мира. Исчезло обращение «гражданин», его заменило слово «месье»; у супруги первого консула, Жозефины, был свой почетный караул – отобранные придворные дамы из высшего общества. Маршалы и министры вскоре получили право на титул «монсеньор», а к высокопоставленным сановникам обращались «ваша светлость». Зародившийся двор понемногу окружил себя желанной пышностью, которая усилилась после провозглашения Империи. Однако, как писала герцогиня Лора д’Абрантес, двор сложился далеко не сам по себе; представителям элиты, у которых было столь различное происхождение, совершенно не удавалось завязать «те взаимовыгодные отношения, без которых то, что зовется “обществом”, не более, чем собрание людей, которые забывают о знакомстве друг с другом, едва переступив порог своего дома». В то время как отмирающий Старый режим охотно поощрял некоторую свободу в высказываниях, Наполеон, стремясь выглядеть основателем «четвертой династии», ужесточил правила, сделав их более сложными и строгими.
Став напыщенным, легкомыслие лишилось изящества; оно стало служить интересам фабрикантов
И вновь именно женщины стали украшением двора; они были молодыми и красивыми, немного робкими и неловкими из-за своей неопытности. Прогулки и покупки оставались любимыми их занятиями. Нужно было показаться на променаде на ипподроме Лоншан, в саду Тюильри, на Бульваре. Столичные витрины на улице Ришелье и в галереях Пале-Рояль соревновались в роскоши – всюду были высокие зеркала, мрамор, золоченая бронза или же просто лепнина. Революционный шторм продлился всего несколько лет, после чего старые предприятия бодро возобновили деятельность, и в то же время были созданы новые. Улица де Ла Пэ открылась в 1806 году. Магазины ювелира Нито на площади Каррузель или братьев Гэ на улице Гельвеция, дом 55, торговцев шелками, лавка парфюмера Жана-Мари Фарина или Убигана на улице Фобур Сент-Оноре напоминали настоящие будуары.
Имперский праздник на Марсовом поле. Гравюра, XVIII век
Однако роскошь не всегда была на службе у элегантности. Напыщенному молодому двору не хватало той непринужденности, которая отличала Старый режим, поскольку новых вельмож набирали из мелкой знати, буржуазии, разбогатевшей на торговле и промышленности, или даже из высших слоев простонародья; смущение «герцогинь-дебютанток» усиливалось, когда они общались с аристократами по происхождению. Такая очаровательная женщина, как герцогиня де Бассано, одна из самых ярких красавиц своего времени, жила, боясь повстречаться с теми, кто знал о ее прежнем скромном положении, так что на публике вела себя высокомерно и неловко. Раньше требовался вкус и немного искусства, чтобы примерить платье у знаменитого портного, повеселиться и элегантно потратить время. А теперь женщины хоть и одевались по-прежнему в роскошных лавках, но речь шла уже в первую очередь о том, чтобы поддерживать на плаву производство кружев и бархата. Считалось дурновкусием и неприличным появиться два раза подряд в одинаковом наряде. Мужчины также обязаны были следить за внешностью: император одобрял мужские «наряды» старого общества во время придворных праздников. Став напыщенным, легкомыслие лишилось изящества; оно стало служить интересам фабрикантов.
Все, кто был знаком с торжествами, которые проводились до революции, сожалели, что утратили атмосферу дружелюбного легкомыслия, которую сумела сохранить лишь горстка людей, переживших правление Людовика XVI