Директория, которая управляла страной с 1795 по 1799 год, столкнулась с политическими, военными, финансовыми и моральными трудностями. Во власти процветала коррупция, а на границах шла война. В такой неблагоприятной обстановке каждый выживал как мог.

Народ устал от борьбы, разрухи, закрытых фабрик и расплодившихся контор; цены росли, закон превратился в пустой звук, а у партий не было программ. О революции больше никто не говорил; слова «гражданин» или «патриот» стали оскорблением, и люди почти сожалели о старых временах. Кто-то быстро сколотил состояния; покупатели национальных активов, поставщики, банкиры, новые подрядчики, парвеню демонстративно хвастались своим богатством.

Французы на самом деле перестали интересоваться общественными делами: «Мы задаем вопросы из любопытства, незаинтересованно отвечаем друг другу, новости узнаем равнодушно» (отчеты от прериаля[61] VII года, департамент Сены). Разочарованные люди никого и ничего не воспринимали всерьез, кроме еды: ведь все желудки равны. Революция, контрреволюция… Какая разница, главное, что удалось избежать гильотины! Париж распевал песни; каламбур был духом Директории, стены покрылись карикатурами. В то же время появилась россыпь сатирических газет: хроникеры сокрушались или вещали, но прежде всего заставляли смеяться над всем: политикой, произволом или коррупцией. Пока правительство и оппозиция боролись друг с другом, их заявления вызывали лишь скепсис. И в то же время, когда критиковалось все, возникла огромная жажда удовольствий, развлечений, наслаждений. Легкомыслие правило бал. Жильбер де Ла Файетт писал в своих «Мемуарах», что «в Париже больше ничто не портило развлечений: ни череда кризисов, ни те люди, которых все боялись. Никогда еще спектакли и общественные места не были столь популярны» (1799); «Родина – развалина», – с грустной иронией писал он (письмо от 14 июля 1799 года). Парижане топили несчастья в балах и комедиях.

Жан-Франсуа Бозио. «Королевский дворец», 1798 год. Музей Мармоттан-Моне, Париж

В Париже больше ничто не портило развлечений: ни череда кризисов, ни те люди, которых все боялись. Никогда еще спектакли и общественные места не были столь популярны