Ничего Мария-Антуанетта не боялась так сильно, как скуки в Версале, который считала «тоскливым и пустынным»

Кокетство, тщеславие, непостоянство – эти мужчины и женщины, щеголи и франтихи, были в разной степени ветрены и следовали своего рода философии легкомыслия, «философии поверхностного», которой, не без определенного мужества, будет до самого конца придерживаться авантюрист Казанова. В его «Мемуарах» («История моей жизни»), написанных на французском, языке легкости и хорошей жизни, можно увидеть тщеславного и выставляющего себя напоказ мошенника, лишенного морали и серьезности, или же многогранного художника, хотя и дилетанта во всем, который хватался за жизнь и окутывал ее радостью. Этот человек умел наслаждаться свободно, впитывать каждое мгновение, снова увлекаться, всегда оставаться в движении, как волчок, боящийся упасть, постоянно находить компанию, восстанавливаться и искать новые удовольствия: где хорошо, там и родина. Он был крайне любопытен и расточителен, потому что спокойствие и покой пугали его. Поэтому он любил только городскую суету; ни к чему не привязываясь, мчался без оглядки, принимал ту религию, которая принесет больше всего выгоды, мало волновался о чести, обманывал, мошенничал с простаками и глупцами лишь для того, чтобы «отомстить за разум».

Влюбленный Казанова оказался совершенно не похож на Дон Жуана: тот действовал системно и его основной целью было обесчестить женщин. А Казанова оставался равнодушен к великим проблемам человечества и никому не бросал вызов; перед лицом несправедливого и нелогичного мира он не пытался выстроить какую-либо систему; его подстегивала неожиданность; он развлекался и проматывал деньги, и, как весьма точно выразился Стефан Цвейг («Казанова»), «непроизводительный изнутри, он беспрерывно должен добывать жизненный материал»[58]. То был негодяй и мошенник, но у него не было ничего общего с хищником, потому что он получал все, но ничего не хранил; он играл ради игры, а не ради выигрыша. Ничто серьезное не могло перекрыть приятные радости этого дилетанта. «Столь щедро раскинутой вширь жизни почти всегда соответствует ничтожная душевная глубина»[59], – отмечал Цвейг. Казанова обладал легкомысленным нравом, но, несмотря на свои неудачи, оспу и возраст, который уменьшал его силы, он с таким жаром относился к своей «профессии – жить», что снова провел весь мир, воссоздав собственную биографию. И, таким образом, «хитрой авантюрой пролез в бессмертие»[60].

Жан-Батист-Андре Готье-Даготи. «Мария-Антуанетта в окружении придворных играет на арфе в своих апартаментах в Версале», 1777 год. Версальский дворец