Любовь отвлекала куда лучше любого другого развлечения, добавляла пикантности легкомысленным беседам и повседневным занятиям. Для избалованной и пестрящей остряками аристократии любовь не означала ни страсть, несовместимую со светской жизнью, ни чувство, несовместимое с поиском развлечений, ни брак, заключенный исключительно в интересах соединяющихся семей. Даже почет, которым в прошлом веке любовь наделяли из-за героического флера и трагического величия, мешал наслаждаться жизнью из-за обязанностей, которые влек за собой. И все же любовь была всюду, ее подстегивали женское кокетство и мужское непостоянство:

Антуан Ватто. «Урок пения», Королевский дворец, около 1716–1717 годов, Мадрид

Сближение в любви начиналось со взгляда, и он чаще всего был случайным

Симпатии, прихоти, капризы, интриги – речь шла о том, чтобы вовлечь партнершу в игру, единственная цель которой – развлечься. Дама отвечала? Тогда интрига началась. Но игра была также регламентированным способом взаимоотношений, в котором уловки, воображение, наряды и дерзость должны были поддерживать воодушевление и пробуждать желание. Чтобы не впасть в скуку или не выставить себя в нелепом свете, нужно было уметь менять роли и запутывать ситуации. Пьер де Мариво подарил собственное имя этим переменам, неожиданным поворотам, сюрпризам, слезам и ссорам, которые придавали любви ценность[56]. Любовь – это сцена, которую разыгрывали мужчина и женщина; чтобы вызвать эмоции и удовольствие, пьеса должна быть сыграна хорошо, а уловки персонажей – выглядеть правдоподобно, иначе зритель вновь погрузится в скуку и пресыщение.

Сближение в любви начиналось со взгляда, и он чаще всего был волей случая. Вот пример молодой женщины у Мариво, которая пошла в театр и сидела, поигрывая лорнетом в ложе:

«Я безразлично оглядывалась; наконец, я устала от праздных поз, рассеянных взглядов, которые не задерживаются ни на чем и скользят по всему, которыми управляет смутное любопытство или случайность» («Письмо об одной авантюре». Lettre contenant une aventure. Le Mercure, 1719–1720).

Жан-Батист Пата по рисунку Оноре Фрагонара. «Нельзя предусмотреть все», по басне Жана де Лафонтена, XVIII век. Национальная библиотека Франции, Париж

Ватто, Буше, Фрагонар создали образ легкомыслия как чего-то чувственного и воздушного, полного изящества, свойственного аристократам, для которых любовь была развлечением.

Случай определял, как станет развиваться история, ведь жизнь – это приключение. В пьесах Мариво кокетка превратилась в женщину, решившую воспользоваться всем, что ей предлагали молодость, положение и возможности: она очаровывала, чтобы почувствовать себя живой, и держала в тонусе поклонников, которые «всегда были недовольны, но никогда не впадали в отчаяние»; тщеславие требовало, чтобы она была желанна, но мудрость ей подсказывала, что нужно отказывать. Препятствия, неожиданности, изобретательность кавалера либо усиливали, либо ослабляли ее чувства, а театрализация сцен соблазнения оживляла общение. Так, молодая дама проводила часы перед зеркалом, тренируя различные выражения лица: нежное и застенчивое, оживленное или озорное. Как ей причесаться, какие ленты и юбки надеть на прогулку? Мужчины ничем не отличались от женщин; они увлекались туалетами, были ветреными, напудренными, надушенными мускусом и жили, чтобы нравиться. Луи Себастьян Мерсье смеялся над легкомыслием щеголей:

«При взгляде на современного офицера, такого на вид легкомысленного, завитого, нарядного, щеголеватого, поправляющего перед зеркалом непослушный локон, никак не скажешь, что это преемник Баяра, Дюгеклена, Крийона»[57].

Приятный вид и порывы чувств управляли сердцем. Хотя речь шла скорее о склонностях, нежели о чувствах. Склонность зарождалась благодаря случаю и готовности к авантюрам. В небольшом рассказе, написанном Мариво для журнала «Меркурий» (Le Mercure), кокетливая и легкомысленная героиня была «женщиной, чье сердце в любви оставалось закрыто от любых неприятных впечатлений, но открыто для любых приятных столько раз, сколько было угодно случаю; сердце, которое, наконец, извлекало из всего выгоду». Когда любовник нравился героине, она вся оказывалась в его распоряжении; но если мужчина о ней забывал, она поступала так же и, когда его не было рядом, занималась другими делами, чтобы «в ожидании развлечься с помощью новых, приходящих к ней сердец и применить во время этого приятного занятия свои навыки кокетства. Иная провела бы это время в нетерпеливом ожидании встречи со своим возлюбленным». Никакого нетерпения или идеализации, потому что любовь, по мнению Мариво, не затрагивает глубокие струны души, она поверхностна, «чужда сознанию» (Робер Мози). Хотя она была губительной для сердец наивных и искренних, если человек мог научиться любить скорее свой образ, отраженный в глазах партнера, не вручая тому сердце, то такая любовь превращалась лишь в упражнение. Легкомыслие было защитой от любовной тоски; Кребийон в «Ночи и мгновении» определял современный ему эротизм так:

«Мы нравимся друг другу и сходимся. Когда становится скучно, расстаемся так же бесцеремонно, как и сошлись. Мы снова понравились друг другу? Тогда сходимся так же живо, как и разошлись».

Франсуа Буше. «Темноволосая одалиска», 1743. Музей изящных искусств, Реймс

Влюбленный Казанова совершенно не похож на Дон Жуана; тот действовал системно, а его основной целью было обесчестить женщин

Признания Тийи, Лозена или Безенваля перекликались с этой галантной легкомысленной литературой, которая черпала вдохновение в их поведении и превратилась в обычное явление.

Существовал лишь один способ, позволяющий ощутить реальность жизни среди иллюзорных эмоций, – пиршество чувственных ощущений, ведь они рождены природой. Были только безумные и мимолетные страсти, мгновения счастья и игривое взаимное притяжение, ведь ничто не вечно; люди не сопротивлялись искушениям, но и не оставались с кем-то надолго, чтобы избежать эмоциональных осложнений. По словам Мишеля Делона, у любовной свободы, которую воплощал собой образ Керубино у Бомарше, не было ни ограничений, ни возраста, ни среды. Будучи легкомысленной и нахальной, такая любовь не подчинялась никакой морали. И поскольку свобода не подразумевала никаких обязательств, то, по крайней мере в теории, не существовало никаких ран и шрамов, которые нужно залечивать, никаких угрызений совести, от которых нужно избавляться. Беспечность была частью светского любовного договора. Одну из самых красивых иллюстраций легкомысленной любви дал литературный шедевр Виван-Денона «Нет завтрашнего дня» (Point de lendemain, 1777). В названии подразумевается одновременно призыв «действуем сейчас же, не дожидаемся завтра» и отсутствие продолжения, тупик и бессилие, к которым приводила любовная игра. История разворачивается в течение одной ночи: молодые мужчина и женщина отдались друг другу, забыв об официальных любовниках. Удовольствие в моменте заменило им философию и эстетику:

«Графиня де *** была со мной не любя, продолжил Деймон: она мне изменила. Я рассердился, она ушла. Это было в порядке вещей. Я тогда любил ее, и, чтобы отомстить, мне вздумалось вернуть ее, когда уже мои чувства остыли».

Для мира аристократов, обреченного на исчезновение, не существовало никакого завтрашнего дня.

Ватто, Буше, Фрагонар создали образ легкомыслия как чего-то чувственного и воздушного, полного изящества, свойственного аристократам, для которых любовь была развлечением. В полете девушки на картине «Качели» смешалось опьяняющее мгновение, очаровательная беззаботность, эротическое головокружение и противоречия, связанные с уже потревоженной невинностью; девушка не касается земли. Удачный момент для очарованного зрителя: героиня позволяет увидеть милую ножку и подобранные юбки, она близко – только руку протяни, – но тут же ускользает. На картине передано ожидание взлета в небеса и неизбежное падение, которые выражаются в колебаниях качелей.

Женские шляпы. Эстамп, конец XVIII века. Национальная библиотека Франции, Париж

Общество походило на качели Фрагонара. Нужно было ловить удовольствие, когда оно подворачивалось. В этом решении не крылось никаких тайных мотивов или диверсии; легкомыслие отдаляло истинную страсть так же, как и крайнюю распущенность. Подобно шутливой беседе, в которой не поднимались серьезные темы и не обсуждались высокие материи, галантная любовь довольствовалась слабыми чувствами, без излишеств и разрывов. Свой предел существовал и у самого удовольствия, ведь можно стать рабом своего тела, а человек легкомысленный должен сохранять свободу.

«Мужчинам нужно было обладать, а женщинам – восхищать, таковы были истинные мотивы, которые побуждали людей идти на приступ и сдаваться. Так что все расходились с той же легкостью, как и сходились», – отмечал барон де Безенваль. И, так как все было недолговечным, ветреная любовь не подразумевала верности. В высшее общество были вхожи как женщины легкого поведения, так и ветреные маркизы, и их не всегда различали…