Этого персонажа – самодовольного, поверхностного, легкомысленного, увлеченного новинками – звали Акаст. Он был соперником мизантропа Альцеста в одноименной пьесе. Мольер изобразил его тщеславным и ветреным; его устраивала любая декоративная должность. Он верил только во внешние приличия, пустые по сути; как Вадиус и Триссотен, он обладал «развитым» умом. Если Альцест был вынужден вести искренний образ жизни в пустыне, вдали от света, то Акаст – довольный жизнью придворный. Его горизонт ограничивался узким кругом лиц, среди которых он заработал себе репутацию.

Ужинать, танцевать, бороться со скукой – порывистые юные господа с неопределенным будущим отказывались становиться рабами Версаля

Однако в конце века придворная куртуазность переживала кризис, сопровождающийся бесчисленными ссорами из-за этикета и его лицемерия. Придворный вел изнурительную жизнь, полную интриг, дабы сохранить свой статус; он разорялся из-за расходов на роскошь; он воспринимал мир в искаженном виде, то было зеркальное отражение власти, которая проливала на него немного благосклонного света; мелочная суета отвлекала его от любых серьезных мыслей. Лабрюйер уже предвидел такое, когда утверждал, что «вельможи не желают ничему учиться – не только тому, чем они могли бы послужить монарху и государству, но даже тому, что нужно для управления собственными делами»[44]. По выражению Сент-Бёва, существовало «два столетия века Людовика XIV»: один век великолепный, структурированный, впечатляющий, почтенный до строгости, где моральные идеалы зиждились на владении своими страстями и разумом; но этот век изменился под взглядом короля, двинувшись в сторону больших тайн и лжи, к которым прибегали во имя амбиций. Но за кулисами официального Версаля «существует иное столетие, которое течет, подобно воде под широким мостом, от одного регентства к другому, от королевы-матери до Филиппа Орлеанского». То был эпикурейский, жаждущий свободы век. Сама аристократия, пройдя войну, с трудом переносила душную атмосферу ханжеского Версаля под руководством мадам де Ментенон; молодые люди покидали «вечера в покоях», где король проводил лишь пару минут, и уезжали в Париж. Страх, что о бесчинствах станет известно, долгое время сдерживал их, но позже они стали в открытую удаляться от двора. В своих мемуарах, опубликованных в 1755 году, Шарль-Огюст де Ла Фар, который тем не менее был веселым кутилой, часто сетовал на упадок нравов, явно прослеживающийся в молодом поколении. Он называл молодежь ленивой и равнодушной, говоря, что она целыми днями пьянствует, объедается и играет.

В то время как Версальский двор редел, истощенный разгромными поражениями в войне за испанское наследство, ему на смену явились небольшие галантные дворы, где было меньше церемоний, зато больше веселья и беззаботности: двор принца Конти, герцога д’Антена, мадам принцессы (де Конде), Филиппа Орлеанского. Герцогине Мэнской пришла в голову идея превратить дворец в Со и его роскошные сады в своего рода счастливую Аркадию, где она была бы пастушкой и где собирались бы остроумные люди и все дворяне, любящие поэзию и смех.

На сей раз люди не стеснялись легкомыслия, предпочтя жесткому этикету чарующие мечты. В 1703 году герцогиня создала Орден Медовой Мухи – в то время существовало множество пародийных обществ – с собственной медалью и лимонными лентами для избранных. Также она организовывала роскошные театральные представления; затем создала в Со «Великие ночи» – волшебные праздники с иллюминацией, песнями и танцами, чтением стихов, аллегорическими представлениями, фарандолами, маскарадами. Каждой ночью руководил король или королева, они распоряжались порядком увеселений, которые шли одно за одним в определенном ритме. Герцогиня, маленькая фея из «Тысячи и одной ночи», которой никто не мог противостоять, пела и танцевала в экстравагантных костюмах в античном стиле. Она заперлась в своем дворе, пользуясь правами, данными при рождении. Ее фрейлина, мадемуазель де Лоне, описывала герцогиню в своих знаменитых мемуарах как легкомысленного, наивного, непоследовательного ребенка. Несмотря на то что ей было 60 лет, у нее не было жизненного опыта и интереса к другим людям; чтобы поддерживать иллюзию и воплощать тысячи безумств в этой Аркадии, «месте игр, смеха и муз», деньги лились рекой. Именно это место вдохновило Антуана Ватто на создание картины «Паломничество на остров Киферу».

Справа: Антуан Ватто. «Ложный шаг», 1717 год. Музей Лувра, Париж