В 1715 году закончилось долгое правление Людовика XIV. Барочная пышность, с которой проводили похороны великих людей, походила на величественный спектакль. Во время него покойному в последний раз отдавали почести, положенные по статусу, а затем он обращался в прах. Но, возможно, занавес также опустился над эпохой. Это был последний акт пьесы, когда о конце жизни думали исключительно с замиранием сердца.

После серии похорон, которые потрясли королевскую семью в период с 1711 по 1715 год, светское общество, чтобы справиться с этим, погрузилось в удовольствия, стремясь найти новые причины жить; очарование мгновения, популярные в то время развлечения и жажда насладиться часами счастья – все это не оставляло возможности задуматься о скорби. Совпадающие по смыслу тексты, собранные Робером Фавром в обширном исследовании «Смерть в век Просвещения» (Robert Favre. La Mort au siècle des Lumières, 1978), отражали рост безразличия к сакральному аспекту смерти или угрозам адских мук: так, исследование условий завещаний, составленных между 1720 и 1780 годами, ясно показало постепенный спад числа месс и просьб помолиться за умерших, а также снизилось количество завещаний, где средства перечисляли на благочестивые дела. В вопросе движения мысли не менее показательны изменения в обрядах, которые проводились над телом: они упростились, кладбища часто оказывались заброшенными, а эпитафии стали лаконичными. По метафоре Филиппа Арьеса, «могильные камни больше не тянулись ввысь, а погружались под землю».

Героический идеал святости и духовное отречение, основанное на презрении к миру, утратили свой статус. Голоса Вольтера, Поля-Анри Гольбаха или Жюльена Офре де Ламетри заглушили голоса Паскаля и Боссюэ. Да кто вообще мог верить в ад? В начале века каноник епархии Святых, Пьер Кюппе, предложил утешать христиан, напуганных мыслью о Страшном Суде, подчеркивая бесконечное милосердие Бога, который спасает своих овец и не может смириться с вечным осуждением на адские муки: «Ум не может согласиться с тем, что такой всеблагой Бог создал людей, чтобы их проклясть» («Небо открыто всем людям». Le Ciel ouvert à tous les hommes). Книгу долгое время распространяли подпольно и только в 1768 году разрешили опубликовать. Несколько лет спустя, но на сей раз в форме едкой критики Дон Луи решительно отмел любые намеки на существование ада, и в то же время раю отвели место на земле (1781).

Утратив сакральный характер, скорбь, вероятно, уже не так сильно влияла на повседневную жизнь. Больше не вставал вопрос о Страшном Суде, но люди боялись болезни, ухода за больными, физической смерти и искали способы избавиться от страха с помощью разума и философии. К смерти стали относиться более терпимо, она стала почти повседневностью; жены умирали при родах, а мужчины женились повторно, один, два или три раза. То есть жизнь быстро возвращалась в привычное русло, без лишних слез; период траура, когда нужно было соблюдать ряд условностей, позволял придержать чувства и избавлял живых от эмоциональных излияний. Не то чтобы отвращение к смерти и страх разлуки с близкими ослабели, просто люди искали утешение, способы уйти от реальности и остаться хозяевами своей судьбы. Вольтер даже не хотел думать о мрачном: «Эта мысль может только отравить жизнь; главное – избежать любого страдания» (письмо к мадам дю Деффан, 1761).

Просвещенное общество XVIII века часто жило, отрицая смерть. Для пожилых спокойный уход в монастырь означал тихое вступление в вечность, но прочим капризы судьбы указывали, что думать, и запрещали размышлять о завтрашнем дне. Светское легкомыслие восторжествовало над сильными благочестивыми чувствами. Бюффон отмечал, что «большинство людей умирает, не зная о том, что смерть не так страшна, как мы ее себе представляем. Это призрак, пугающий нас в отдалении и исчезающий, когда мы к нему приближаемся». Люди совершенно не думали о гостье с косой, которая являлась им, заставая врасплох. Робер Фавр цитировал письмо мадемуазель де Леспинас, стоящей на пороге смерти. В нем она утешала своего возлюбленного, месье де Гибера:

«Я хорошо знаю вас, мой друг; агония моя причинит вам боль, а смерть моя принесет облегчение. Переменчивость ваших мыслей подсказывает, что вы всегда будете защищены от большого горя».

Никола Пуссен. «Пейзаж с руинами», 1634 год. Музей Прадо, Мадрид

Смерть тревожила человека, и лучше отгонять мысли о ней. Христианке мадам де Ламбер пришлось «признать, к стыду для скорби человеческой, что она не вечна», а мадам Мари Дюдеффан писала мадам де Шуазёль, что совершенно не хочет об этом думать:

«Если бы мы могли исчезнуть в дыму, такой вид смерти пришелся бы мне по душе. Я не люблю погребение. Ах, фи, фи! Поговорим о чем-нибудь другом».

Кроме того, благородному кавалеру ради соблюдения этикета следовало в приличном обществе избегать разговоров о болезни и смерти. В парижском высшем обществе конца XVIII века траур мог даже превратиться в приятный повод покрасоваться. Писатель Луи-Себастьян Мерсье, наделенный потрясающей наблюдательностью, автор 12-томного труда «Картины Парижа» (1781–1783), с сожалением и юмором отмечал, что в предыдущем столетии женщины никогда не выходили на прогулку из-за траура, а ныне же демонстрируют новые наряды, как актрисы на театральной сцене:

«О, как пригодился бы общественный цензор, чтобы помочь хранить уважение при воспоминаниях о мертвых. Их забвение – признак величайшего упадка нравов!»

Конечно, оставалось еще несколько сумасбродов, которые подмешивали чернила в фонтаны в своих парках, окрашивая струи воды в черный, но большинству скорбящих недоставало чувства такта, и он цитировал слова одной маркизы, сказанные для горничной:

«Этот траур длится две недели и ужасно мне наскучил! Но скажите-ка, Розетта, по ком я скорблю?»

Все смешалось: медицинский прогресс, пробуждение научного разума, относительно процветающая экономика, определенный буржуазный материализм – они с помощью непрерывной занятости отгоняли призрак смерти и порождали или укрепляли чувство безопасности. Философский дискурс шел в ногу со временем; религия превратилась в личное чувство, которому каждый предавался исходя из возможностей. Возникли сомнения в существовании вечности: «Каждый явился из небытия; Куда он попадет? Бог знает, дорогая», – веселился в стихах Вольтер, а Клод-Жозеф Дора заявил, что хочет «поразвлечься на берегу до того, как сесть на лодку» («Мои фантазии». Mes Fantaisies, 1770). Вольнодумец даже воспринимал смерть как приправу к жизни, стимулятор, усиливающий удовольствие! Экзистенциальная пустота оправдывала забывчивое легкомыслие. Непочтительность, безразличие, наспех проведенные похороны – все оттого, что стоящие у гроба быстро находили утешение. В период великого кризиса христианской веры философы и натуралисты скорее стремились доказать, что в природе смерть необходима: «Не стоит скорбеть о своей гибели больше, чем о падении листьев осенью», – писал Луи-Антуан Караччиоли. Только слабый разум мог испугаться смерти. Философ не стал бы отказываться от обсуждения этого краеугольного человеческого испытания и считал, что разум может избавиться от страхов, которые эксплуатирует религия. Внезапная смерть, которая была большим кошмаром для христиан в прошлом веке, на взгляд философа, была завидным концом; он отстаивал право на легкомыслие, потому человек должен наслаждаться благами, которые услаждают его жизнь, до самого конца.