В связи с распространением вольнодумных, безбожных или безразличных к духовности течений, чьи приверженцы совершенно не волновались перед лицом смерти или обращались к вере лишь на смертном одре, все больше росли необходимость взять ситуацию под контроль и потребность в моральном авторитете. В своих пылких, страстных текстах Паскаль пытался заставить очнуться равнодушных и скептиков; он призывал своих противников обратиться к вере: человек по природе испорчен, а все преходящее – суета; Бог – единственный вечный объект любви, а любовь земная приносит только разочарование и отчаяние. Все тщетно, всему преходящему суждено вернуться в небытие. Легкомыслие земного мира – враг христианина, потому что просачивается в его жизнь, увлекает сотнями разных пустяков и потихоньку будоражит; оно стоит на одной ступени с изнеженностью и трусостью, а проистекает из естественной склонности к равнодушию и злоупотребления свободой со времен первородного греха; оно даже не преступает закон, но является возвращением к язычеству и равнодушию.

Стоит послушать громкие голоса проповедников XVII века – янсенистов, иезуитов, ораторианцев, которые напоминали пастве о скором конце, потому что только этот очевидный факт давал людям возможность оценить всю тщетность их бытия. Блаженны плачущие! В надгробных речах и проповедях во время Великого поста священники искусно пользовались психологическими эмоциональными рычагами, вскрывая секреты души и ее тайные раны. Иезуит Луи Бурдалу, автор знаменитой проповеди «Мысль о смерти» (La Pensée de la mort, 1672), призывал христиан сделать смерть мерой всех бед и сомнений, всех удовольствий, страстей и капризов в жизни, поскольку только мысль о ней может «сбить всякую напыщенность с сердца человеческого». Жак-Бенинь Боссюэ осуждал легкомыслие правителей. Он напоминал о тщетности благ и нестабильности жизни и в своих «Надгробных речах» настаивал на том, что великим мира сего необходимо обратиться к вере, ведь они растрачивают свои богатства, как блудный сын: удовольствия и развлечения, которые правители себе позволяют, «подобны замерзшей воде, ее порочные льдинки тают в руках, которые их держат, и лишь пачкают ладони» («Похоронная речь для Анны Гонзаги Клевской». Oraison funèbre d’Anne de Gonzague de Clèves, 1683). Простые люди или могущественные – все равны перед смертью, которую можно победить только верой во Христа. «Величие – это сон, радость – заблуждение, молодость – цветок с опадающими лепестками, а здоровье – обманчивое понятие» («Похоронная речь для Марии-Терезии Австрийской». Oraison funèbre de Marie-Thérèse d’Autriche, 1685). Он считал, что люди живут беззаботно и забывают о спасении души до такой степени, что даже их умеренность и воздержание, вместо того чтобы подавлять тщетность бытия, лишь маскируют его.

Размышления Боссюэ, Бурдалу или Жана-Батиста Масийона задали тон благочестию XVII века, хотя по-разному расставляли акценты. Конечно, можно было проповедовать мягко, как делали проповедники-салезианцы и ярые гуманисты, которые снисходительно относились к порывам чувств и добропорядочным развлечениям. Франциск Сальский признавал, что телу и уму необходимо расслабляться, но он твердо обозначал границу, за которой законная потребность в отдыхе превращается в непостоянство, мимолетное опьянение, и предостерегал от недисциплинированности:

«…только не надо посвящать им [играм] слишком много времени и сил, тогда это будет уже не отдых, а занятия, они будут не облегчать душу и тело, но утомлять, подавлять их»[28] («Руководство к благочестивой жизни», 1609).

Мягкий Франсуа де Фенелон, который утешал паству и проповедовал религиозное поведение, «наполненное скромными радостями», просил прихожан научиться «отказываться от собственности» и ходить по «собственному трупу», а иезуит Бурдалу беспрестанно обрушивался на «ветреные, рассеянные души, привыкшие относиться ко всему, что касается религии, очень поверхностно; они постоянно отвлекаются на внешние вещи, которые затмевают им взор и захватывают все внимание». Самым большим врагом было светское легкомыслие, которое с помощью внешнего изящества отвлекало христиан от серьезных размышлений о спасении души, как красивый, но агрессивный плющ, душащий сознание.

Жан-Батист Грёз. «Безутешная вдова», около 1762–1763 года. Коллекция Уоллеса, Лондон