Юбер Робер. «Фонтан в Роще Муз в Марли», 1780 год. Версальский дворец

Именно при дворе, вслед за желаниями великих, образовалось царство легкомыслия. Оно лежало в основе социального кодекса касты, которая предоставила простолюдинам прозябать на обочине жизни. Придворные даже возвели его в критерий отличия своих от чужих, превратив в элегантный элемент имиджа, почти стратегию, которая помогала организовать социальные отношения и обозначить уровни светской жизни. Разумеется, простолюдины, которые ценили серьезность и трудолюбие, были оттуда исключены. Если человек не владел элитным навыком легкомыслия, его преследовали убийственные насмешки из-за малейшего отклонения от этикета: плохо завязанной ленты, не к месту сказанного устаревшего слова или буквоедства, неловкого жеста.

Рай для занятий тщетных, которые были упорядочены, управляемы и просчитаны, – жизнь при дворе была «искусством придавать значение пустякам»

«Идеальный придворный», по мнению Бальдассаре Кастильоне («Придворный», 1528) – это дворянин высшей пробы на службе у вельможи. Он образчик хорошего тона, элегантности, sprezzatura – термина, который так сложно перевести, это своего рода небрежность, но за ней скрыты следы приложенных усилий и при этом чувствуется нотка небрежения и непринужденности. Такое поведение схоже с небрежным и легкомысленным. Именно при дворе учились правильным манерам и речи. «Порядочный человек обязательно должен отведать придворной жизни»[30], – писал Жан де Лабрюйер («Характеры», 1688). Жизнь при дворе была игрой, но играли в нее «всерьез». Правление Людовика XIV даже превратило ее в обязанность: соблюдение этикета и галантные манеры возвели в ранг добродетели. Она была второстепенной, или внешней, и, конечно, не основанной на морали. Но проявлений ее требовали ежедневно, и она была почти узаконена, потому что в корне лежало стремление угодить или понравиться. Такова была добродетель легкомыслия, стирающая любые различия между добром и злом, а сила ее затмевала человеческие достоинства.