Диалог о легкомыслии и смерти начался еще во времена Екклесиаста и до сих пор не приблизился к завершению: что может сделать homo ludens перед лицом смерти? На взгляд Монтеня, вселенная по самой сути бесконечно далека от Бога, поэтому смерть – «по природе несчастный случай», с которым нужно смириться; мудрец должен жить своей жизнью, не боясь смотреть ей в лицо. Это практичный подход, а не догматичная метафизика. Кроме того, Монтень, который в молодости верил, что нужно постоянно думать о смерти, дабы к ней подготовиться, в старости «сменил пластинку», обратившись к природе, чтобы она научила его умирать. Блез Паскаль и Жак-Бенинь Боссюэ, наоборот, считали, что дело в грехе: он нарушил божественный порядок, поэтому только христианская надежда и вера в Бога могут избавить от неуверенности и утешить. Развлечения – жалкий способ отвлечься от правды, сосредоточить внимание на «пустяках» и позволить себе увлечься внешним: «Люди не властны уничтожить смерть, горести, полное свое неведение, вот они и стараются не думать об этом и хотя бы таким путем добиться счастья»[27]. Любое развлечение, включая труд, мешает осознать трагичность человеческого бытия. Только страх Божий не несет в себе суеты.

Микеланджело Меризи да Караваджо. «Кающаяся Магдалина», около 1596 года. Галерея Дориа-Памфили, Рим

Христианские пастыри в своих наставлениях иногда прибегали к мягкости, а иногда – к куда более агрессивным и драматичным проповедям, стараясь отвратить паству от легкомыслия. Блага, которых люди так жаждали, лишь иллюзорные идолы, которые держат человека в клетке мира земного и заставляют забыть о преисподней. «Memento mori» – «Помни, что ты умрешь». Со Средневековья церковь беспрестанно твердила эту фразу, иллюстрируя ее мрачными изображениями, чтобы поразить воображение прихожан: сцены Апокалипсиса и Страшного Суда на римских воротах изображали величественный Суд Божий, во время которого Он своим мечом отделит избранных от проклятых. Затем, как описывал историк Филипп Арьес («Человек перед лицом смерти») в своем исследовании, драма перешла с фронтонов церквей в спальни, где добрый ангел и дьявол затевали спор за душу умирающего. С конца XIV по XVI век европейское христианское искусство с удовольствием изображало скелеты, черепа, кости, тела, изъеденные червями и гнилью, – ужасную смерть, которая вызывала ассоциации с бедствиями того времени: войнами, голодом и эпидемиями чумы – и напоминала легкомысленным людям, что в будущем они станут трупами.

Мысль о смерти должна находиться в центре человеческой жизни

В XVII веке «подготовка к смерти», или artes moriendi («искусство умирать»), по-прежнему оставалась в центре религиозного воспитания, призванного побудить христиан обратиться к вере, отказаться от «блеска суеты», пока еще есть время. В отличие от сурового реализма предыдущих веков, контрреформация предпочитала образ человека, погруженного в повседневную жизнь, мирную и буржуазную, предлагая ему несколько важных истин для размышления: ведь то, чем он так дорожит – привязанности, таланты, знания, богатство, престиж, вещи, – всего лишь пыль для отвода глаз, и никто не сможет избежать великого суда над Тщетой. Мысль о смерти должна находиться в центре человеческой жизни: Савонарола рекомендовал христианам носить с собой маленький череп, сделанный из кости, и часто на него смотреть. Тогда на ожерельях и кольцах начали делать гравировку с мрачными мотивами. Тому, кто хотел спасти душу, показывали образы отшельников-аскетов и кающихся святых, молящихся перед черепом при свете догорающей свечи, святого Иеронима, сидящего в кабинете за изучением Библии, или грешницы Марии Магдалины, погруженной в мистический экстаз. К «правильной» или душеспасительной смерти нужно было подготовиться. «Свет» считался особенно опасным. Крупные вельможи уезжали из Версаля, пока еще было время, и в одиночестве учились умерщвлять плоть; иногда они навсегда уходили в монастырь, потому что всем было известно: «Чтобы спасти душу, оставаясь при дворе, нужно обладать особой милостью Божьей» (Роже де Бюсси-Рабютен).

В северных протестантских странах, где изображение священных персонажей считалось сомнительным, художники разработали другой жанр изображения «тщеты», предлагая размышлять над «натюрмортами» (stilleven по-голландски, что французы переводили как vie coye – «тихая и спокойная жизнь»). На таких полотнах высились нагромождения из легкомысленных и желанных вещей, которые радовали глаз и превращались в христианский символ тщеты. Ничто вечное не может застыть в земной мимолетности, разве что в виде соблазнительной обманки. Драгоценности, жемчуг, хрусталь, роскошные ткани, цветы и фрукты, зеркала и маски, ценные книги, оружие, трубки, музыкальные инструменты, очки, наручные и песочные часы, золотая и серебряная посуда – груды этих пустяков, которые художники охотно писали, демонстрировали на полотнах процесс обогащения и занятия торговых классов Севера. Они отражали все человеческие стремления: от наслаждения властью, славой и почестями до тяги к чувственным удовольствиям или благородной жажды знаний. Но роскошные изображения, которые создавали художники, говорили о ничтожности всего сущего, поскольку, будучи незначительными, как и их образцы, эти пустяки оставались лишь иллюзиями, мыльными пузырями, призрачными отражениями, лживыми фокусами, неспособными остановить ход времени и защитить владельца от смерти. Новая педагогика должна была повлиять на отношения человека с вещами и на процесс накопления богатств. Часто использовались образы песочных часов, черепа и увядшего цветка в стакане. И даже если глубокий смысл понятия «тщеты» в течение XVIII века стал постепенно забываться, осталась меланхолия от мысли об уходящем времени. Она тихонько «проникла» в коллективное бессознательное.

Симон Ренар де Сен-Андре. «Ванитас», XVII век. Частная коллекция

Люди живут беззаботно и забывают о спасении души до такой степени, что даже их умеренность и воздержание, вместо того чтобы подавлять тщетность бытия, лишь маскируют его