Таким образом, женское легкомыслие оставалось частью идентичности, следуя установленному природой порядку вещей, который поддерживало мужское общество. И даже если это легкомыслие ограничивалось только определенными удовольствиями в частной жизни, его могли воспринимать как опасность для общества, ведь оно могло отравить силу и разум мужчин.

Недоверие стало расти, когда гражданки начали стремиться вмешиваться в общественные дела. Женственность так и ассоциировалась с легкомыслием: Марат обвинил воодушевленную Французской революцией мадам Ролан в том, что она хочет управлять страной из своего будуара! Революционеры, несмотря на ряд редких голосов, оставались в плену привычных табу, считая, что женщины неспособны к размышлениям, оставляя в их распоряжении только интерес к нарядам и желание понравиться. Женщины напрасно пытались сделать так, чтобы их жалобы были услышаны, в частности с помощью наказов. В ответ они получали лишь недоверчивые комментарии, если не эротические или даже непристойные высказывания.

Александр Клеман по рисунку Антуана Оноре Луи Буазо. «Республиканская Франция / Открывая свою грудь всем французам», около 1790 года

Тем не менее в 1792 и 1793 годах гражданок в молодой Республике было достаточно много, и они хотели участвовать в революционной борьбе; они еще решительнее, чем мужья, считали легкомыслие символом прошлого и во всеуслышание осуждали наряды и безделушки: «Хватит воспитывать нас так, будто мы предназначены услаждать взор в гареме». Олимпия де Гуж призывала своих сестер «лишить аристократию красоты». Многие женщины отдавали свои драгоценности для погашения государственного долга; другие надевали солдатскую форму, которая, по правде говоря, была одеждой в изысканных цветах – лиловом, пурпурном, розовом и краповом. Форма подчеркивала женские силуэты, а ее хозяйки клялись отказаться «от соблазнов любви до наступления победы». С энтузиазмом неофиток они требовали участия в правительственных органах, чтобы внести вклад в обновление общества, потому что «прошло время униженной женщины, оскорбленной ложным культом легкомыслия, поклонение которому ей приписывали». Термин frivole («легкомысленная») часто встречался в женских воззваниях, обращенных к сестрам и комиссарам различных секций[16]: не желая, чтобы их относили к категории бесполезных кокеток, они пылко твердили, что отказываются «от соблазнительного легкомыслия, которое раньше было отличительной чертой французских женщин» (Этта Палм. «Обращение Патриотического и благотворительного общества Подруг Истины к 48 секциям». Adresse de la Société patriotique et de bienfaisance des Amies de la Vérité aux quarante-huit sections, 1791). Они не только подчеркивали свои моральные качества, но и сами призывали «республиканцев» противостоять очарованию их «жалких нарядов» и кокетству! Они требовали уважения, полезной социальной роли, национального образования для всех женщин. Таких ярых активисток, конечно, было меньшинство, но они говорили громко, как, например, гражданка Жозефина Фонтанье, которая в II году Республики произнесла речь в Ассамблее Народного общества Секции единства, чтобы напомнить, что самую большую славу женщинам дает рождение детей:

«Хватит с нас легкомысленных намерений: отныне нам безразличен цвет лент, насколько тонок флер, какая форма или цена у серег. Добродетели станут нашими украшениями, а дети – драгоценностями».

То были благородные голоса. Тем не менее, несмотря на все усилия, им не удалось убедить горячих патриотов в серьезности намерений; в глазах мужчин они выглядели мечтательницами, если не попросту ведьмами! Эти амазонки, отказавшиеся от женственности и высказывающиеся во всеуслышание, вызывали страх. Их притязания осыпали ругательствами: «гренадеры в юбках», «распущенные чудища», «пиявки в женском обличье». «Бесстыжие женщины, чего вам еще нужно? Во имя природы, оставайтесь такими, какие есть, и, вместо того чтобы завидовать нам и опасностям, которые поджидают в нашей бурной жизни, довольствуйтесь тем, что помогаете забыть об этом в кругу семьи», – ругал женщин прокурор Пьер Гаспар Шометт. Иными словами, главное, не меняйтесь, оставайтесь такими, какие есть, то есть теми легкими божествами, которых мы, мужчины, любим. У мизогинной традиции был большой вес, легкомыслие оставалось признаком женского очарования и обязательным условием, с помощью которого оправдывали господство мужчин над женщинами. Оно слишком тесно было связано с экономикой развлечений, чтобы запросто исчезнуть. Таким образом, женщин – сведенных до уровня внешности, до хрупких, поверхностных, легковерных и, одним словом, низших существ – исключили из процесса восстановления города. В 1791 году в докладе Учредительному собранию Талейран высказался против одинакового образования для обоих полов. «Женщины созданы для того, чтобы смягчать нрав мужчин».

Гражданский кодекс закрепит принцип неполноценности женщины, лишенной права участвовать в важных делах: непостоянная и легкомысленная, она на всю жизнь оставалась меньшинством. Только материнство могло избавить ее от легкомысленного образа. Но те же цензоры, которые отодвигали женщин в сторону от интеллектуальной или политической жизни, единодушно признавали, что они превосходят мужчин в сфере счастья.