Вот что увидел Джон: каскад отрывочных, несвязных и резких образов в свете бешено раскачивающейся лампы Лаэрлин. Свет показал ему мертвецов, их белые как кость зубы, молочно-белые глаза, мечи. Затем внезапная тьма, подземный мир, поглотивший его целиком. Потом снова свет, но сцена полностью изменилась, мертвецы были прямо над ним, тянулись к нему. Разрушитель Чар разнес их, и он увидел серый бок волка — а затем снова тьма.

Свет и тьма, свет и тьма, и он не знал, что хуже. Вслепую он рубил и отталкивал, нанося удары мечом по всему, что попадалось под руку. Сколько длилась битва, он не знал. Может быть, каждая вспышка света, сменяющаяся тьмой, была днем и ночью, и в этом случае... ну, очень долго. Но Альф велел ему сражаться, поэтому он продолжал махать мечом, вкладывая всю свою силу в каждый удар.

Мертвая рука вцепилась ему в ногу, и Джон упал. Еще несколько человек поползли по нему, терзая его. Вспышка света, и прямо перед его лицом оказался череп. Тьма, зловонное дыхание волка, и череп исчез. Брызги горячей, мокрой слюны осыпали его. Вставай, сказал он себе, как герои в историях.

Он знал эти истории. «Песнь Девяти» и другие. Он слушал рассказчиков у Дженни Селклот много вечеров. Была земля из сказок, с эльфами, монстрами и магией, и была земля, где главное - это погода, и как выкопать канаву до того, как пойдут дожди, и сколько поросят переживут зиму. Не то чтобы он не верил в правдивость сказок — может быть, где-то там и были эльфы и герои, или, во всяком случае, когда-то были, — но ему нравились эти истории из-за того, что он испытывал, слушая их. Он никогда не будет сражаться с нежитью в подземельях, как Ламмергейр, но Ламмергейр никогда не уклонялся от своего долга, как и Джон. Он представлял, что грязь в канаве — это орда зомби, а его лопата — черный меч Разрушитель Чар.

Песни научили его и другим вещам. Когда все казалось безнадежным, когда казалось, что потеряна всякая надежда, нужно было продолжать идти вперед. В последний момент появлялись друзья, чтобы спасти ситуацию. Лат сидел в тюрьме в Некраде, и они спасли его. Ламмергейр, Гундан и Турн на берегу, а Берис прибывает на украденном военном корабле из флота лорда Боуна.

Он надеялся, что, когда в следующий раз вспыхнет свет, он увидит стрелу, пролетающую над его плечом, или кинжал Ильдорэ, сверкающий в темноте. Или рыцаря в шлеме, который бросится сражаться рядом с ним. Если песни чему-то его и научили, так это тому, что друзья будут рядом.

Но лампа качнулась, и их там не было. Вместо этого он увидел великана, высокого и ужасного, с глазами, похожими на звезды. Гораздо большего, чем мог поместиться в пещере или в мире.

Великан наклонился. С бесконечной нежностью он поднял маленького Джона.

Я отнесу тебя домой, сказал он.

Вот что увидела Пердия: ничего, потому что ее глаза не принадлежали ей.

Сила Земли текла по этим пещерам, как кровь по венам. Волк преследовал ее в ее собственной коже. Он поймал ее, проглотил, и вдруг это была уже не ее кожа, не ее тело. Волк протиснулся сквозь нее, превратив ее рот в свою пасть, заставив ее волосы струиться по спине и становиться его шерстью, его когти пробивались под ее ногтями, его глаза прорывались сквозь ее глаза, и что осталось от нее?

Пердия была всего лишь кожей, которую носил волк.

Теперь волк неистовствовал, хватая и раздирая, сминая челюстями мертвые кости.

Лишенная контроля над собственным телом, собственными чувствами, то, что осталось от Пердии, всплыло в памяти.

Ее отец, перед тем как уйти, сказал ей, что мир должен быть безопасным и упорядоченным. Когда-то в Краунленде были добрые лорды, которые устанавливали законы, и добрые рыцари, которые вершили правосудие, и священники в святилищах, а над ними всеми — святые Заступники. Старое зло на севере было побеждено, и теперь в мире было только добро. Человечество будет процветать и превратит мир в сад. Он повел ее посмотреть, как строят новый собор в Илавентуре, колонны которого устремлены в небо, как крыша для всего мира. От этого зрелища ее душа воспарила, и в тот момент она захотела стать жрицей, частью этой величественной архитектуры цивилизации.

После его ухода, в период Анархии, она усвоила более суровые уроки. Ее дядя продал книги — нужно было ремонтировать оборудование мельницы. Заброшенный, недостроенный собор рухнул, а камни были использованы для строительства городских стен. Мир больше не был безопасным и упорядоченным, как и она сама. Анархия приближалась все ближе и ближе, пока у дверей мельницы не появились люди с мечами.

Волк нашел ее в Хейхерсте. Вкус крови во рту, который больше не принадлежал ей.

А Ольва? Мудрая, добрая Ольва — сказала ей, что это естественно, эти потрясения, эта смена кожи. Что порядок, который почитала Пердия, был лишь эльфийской ложью, что повсюду царили коррупция и насилие. Будь волком, убеждала ее Ольва, и используй дар силы земли.

На долгом пути на юг Ольва рассказала Пердии о своих днях в качестве Вдовствующей королевы. О том, как она боролась за безопасность Дервина, за Дервина и мечты о справедливости и порядке. Но и это обернулось горьким разочарованием, гниль проникла внутрь. Действуй понемногу, убеждала ее Ольва. Не стремись к небесам с первого шага. Почувствуй землю, которую знаешь, и стань ее частью, как волк. Забудь о шпилях собора и посмотри на деревья, сбрасывающие свою кору с каждым сезоном.

Этот совет показался Пердии горьким, хотя в глубине души она знала, что это правда. Мы просто звери. Без высшей цели, просто звери.

Теперь она потеряла свою кожу, у нее украли кости. У волка были мышцы и сухожилия, морда и зубы, и звериный облик, который ворвался в драку. Сущность Пердии плыла, словно во сне, и в этом сне она шла с отцом по маршруту паломников. Ее отец ушел так давно, что она не могла вспомнить его лицо, поэтому представляла его с лицом Элдвина Форстера, который говорил о соборах разума, пока человек с мечом не заставил его замолчать.

В Эвервуде есть исцеление, говорил ее отец, но она пошла в Эвервуд и обнаружила, что он прогнил и разрушен.

В соборе есть Заступники, говорил ее отец, ангельские духи, наблюдающие за человечеством, направляющие его мудростью и добротой, но она пошла в собор и обнаружила, что он пуст.

Теперь, во сне, она шла, и мужчина, который был с ней, больше не имел забытого лица ее отца или заимствованных черт Элдвина Форстера, но был старше, мудрее, с глазами, сверкающими мягким весельем. У него было лицо статуи из собора, гигантского короля, увенчанного зеленой короной.

Он наклонился и осторожно поднял ее. Было так утешительно знать, что такой добрый бог наблюдает за миром, что в конце концов все будет хорошо.

Я исцелю тебя, дитя, прошептал он.

Вот, что увидел Альф, только на самом деле нет, потому что знал этот трюк и сразу распознал его как иллюзию: зал совета в Некраде.

Зал совета в Некраде, и все Девятеро были там.

Даже Пейр, который никогда не бывал в этой комнате. Он умер до этого, потому что это было сорок лет назад, и все они были снова молоды.

«Сядь, Альфрик», — сказал Турн.

Проклятая иллюзия, использующая Девятерых как маски, как рупоры. Ничего из этого не реально, сказал он себе. Просто заклинание, заставляющее его видеть то, чего нет. Он все еще стоял над Эрлкингом, с мечом в руке. Ударь сейчас! сказал он себе. Вонзи меч в сердце вампира.

Вместо этого он обнаружил, что сидит в зале совета. Он чувствовал прохладу мраморного стола и тяжесть богато украшенного кресла. Все пропитано зловонием некромиазма. Он скучал по этой вони.

«Убирайся из моих мыслей!»

«Пожалуйста. Это гораздо более цивилизованный способ общения», — сказала лже-Берис.

«Садись, Альфрик», — попросила Лаэрлин. Конечно, она совсем не изменилась, но, о, как же приятно было снова видеть ее в компании Девятерых. Посмотреть через стол и увидеть Лаэ рядом с Ян, рядом с Турном – они все снова были вместе, и, хотя он знал, что все это иллюзия, все ложь, это было так правильно. Снова быть среди своих друзей, снова быть частью Девятки.… ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не улыбнуться.

«Нам многое нужно обсудить», — добавил Турн. Турн, когда он был молод, в те светлые дни победы. Как они его приветствовали! Освободитель Диких, убийца богов. Намек на улыбку, когда они разрушали храмы эльфов-коллунов. «Судьба мира зависит от Некрада, и ты держишь ключ от моего города».

«Покажись», — потребовал Альф. «Или прекрати это издевательство». Он повысил голос. «Разрушитель Чар! Где ты, черт возьми?»

«О, все еще в твоей руке», — произнес Блейз. Блейз, каким он был раньше, каким Альф его помнил. Худой, неуклюжий, с водянистыми глазами, моргающими под капюшоном. «Но у него нет сил сопротивляться мне».

«А ты, парень, — сказал Гундан, тыча Альфа локтем в ребра, - превратился в фарш. Поверь мне, ты лежишь и истекаешь кровью. Все это — милосердие». Гундан, снова полный жизни. Как же он скучал по этому дварфу.

«Милосердие, да?» Альф снова попытался встать, попытался заставить свои конечности двигаться, но смог только откинуться на спинку стула, как делал в молодости. Скучные заседания совета Альф тогда слушал вполуха. Теперь, наконец, он был внимателен. Может, с опозданием на сорок лет, но краем глаза он заметил, как Лаэрлин сделала жест «доверься мне».

Это действительно Лаэрлин, подумал он и скрыл эту мысль, как раньше скрывал мысли от меча.

«Воистину, это милосердие», — сказал Пейр. «Для нас обоих. Знаешь, я когда-то думал, что у нас не может быть ничего общего. Ты — тупое животное, с толстыми конечностями и черепом. Я — Архитектор Мира, отец бесчисленных цивилизаций. Но теперь я вижу, что у нас есть одна общая черта — нежелание признавать торжество смерти. И поэтому мы находимся в тупике».

«Неужели?»

«Ты говоришь так, — подала голос Ян, — будто имеешь хоть малейшее представление о том, что происходит. Как будто выражение малейшего сомнения достаточно, чтобы уравновесить чашу весов. Ты для меня ничто».

«Но я все еще нужен тебе».

«Мне нужен меч».

«Для чего именно? Чтобы отдать его в руки Идмаера, чтобы он мог править, пока ты стоишь за троном?»

Иллюзия Пейра заговорила. «Если бы восстановление моего правления в Саммерсвелле было всем, что беспокоило меня, я бы позволил вашей земле зарасти сорняками еще на три поколения». Пока он говорил, на его теле вспыхнуло зеленое пламя, превратив его в столб огня. Он продолжал говорить, не обращая внимания на свою обжигающую плоть. «Еще столетие или около того анархии, и вы, смертные, будете молить о строгой руке, которая вас приструнит. Нет. Я действую поспешно, потому что Скеррис нужно остановить». Все, что осталось от Пейра, — это взрыв, который убил его много лет назад, ревущее пекло, поглотившее лорда Боуна. Только пепел и разбитая броня — вот все, что нам оставалось похоронить.

Лат продолжил разговор, и с каждым словом он становился все более чудовищным, юное лицо превращалось в звериную морду. «Скеррис готовится произнести заклинание. Магия, которая, как я думал, была ей не под силу».

«Тьма, которую видела Ян». Альф посмотрел на фальшивую Ян, иллюзию Ян. Теперь он мог видеть сквозь нее. Она исчезала, как и раньше. Однако иллюзия не могла точно воспроизвести ее лицо. Что-то было не так с уголками рта.

«Знаки становятся яснее», — сказал Эрлкинг через Лата. Мальчик-перевертыш был теперь неузнаваем, его тело раздувалось и деформировалось, превращаясь в ужасное существо из Некрада. Шипы мантикоры прорастали вдоль его позвоночника, изодранные крылья летучей мыши, клыки заглушали его слова. Только руки оставались человеческими. «Не тьма. Первая тьма. Тьма под звездами. Она хочет повернуть колесо вспять, стереть всю историю».

«Она может это сделать?»

На столе появился кубок, наполненный пурпурной жидкостью. Яд Диких. Турн обычно смазывал им свои стрелы. Человеческие руки Лата схватили кубок и поднесли его ко рту. Перевертыш забился в конвульсиях, и Альф в ужасе закрыл глаза. Но все это было иллюзией, и закрытие глаз ничего не дало. Он все еще видел, как его друг бьется о стену зала совета, из его губ вырывается пурпурная пена, а конечности дергаются. Лат мертв.

Турн продолжил разговор. «Только растратив всю силу Некрада. Она растратит магию моего города, пытаясь вернуть дни, которые давно канули в лету». Раздался ужасный влажный треск, когда топор Гундана пронзил позвоночник Турна. Иллюзия Турна дернулась, но продолжала говорить, даже когда рухнула на стол. «Хотя это и безумие, она может нанести мне ужасный ущерб».

«Я — сумма моего опыта, кульминация всего, что я поглотил», — продолжила Берис. «Я поглотил цивилизации, смертный». Она постучала себя по лбу. «В отличие от других эльфов, я не устал от жизни. Так много нужно понять, так много нужно принять, стать кем-то еще. У меня будет все это. Я буду двигаться только вперед, к еще большему успеху. Я стану больше, чем был. Я не вернусь назад». Ее тело сморщилось, одежда и плоть отслаивались. Ее позвоночник превратился в деревянный кол, пронзивший голову. Но она все еще говорила. «И тебе не следует. Я всегда предлагал тебе только будущее, Альфрик. Когда мы виделись в последний раз, этим будущим могла быть жизнь короля. Теперь твой оставшийся срок измеряется днями, и все, что я могу предложить, это следующее: тебя будут помнить».

За окном зала Совета затрепетали крылья. Снаружи на крышу села черная птица. Смерть слушала — и когда Альф взглянул на птицу, иллюзия зала Совета исчезла, совсем чуть-чуть. Он осознал, что лежит, распростершись на земле, и все еще сжимает в руке меч.

Горячее дыхание волка коснулось его горла.

Пердия оказалась в соборе, преклонив колени перед Эрлкингом. Его лицо было очень старым и очень добрым. Он поставил деревянную чашу Грааля на землю между ними и наполнил ее водой из серебряного кувшина. Она могла видеть свое лицо в танцующей воде, ее отражение мерцало от девушки до волка.

«Я могу смыть это пятно, дитя мое», — сказал Эрлкинг. «Могу заступиться за тебя и изменить твою судьбу».

«Пожалуйста, — взмолилась Пердия, — я никогда не хотела этой силы».

Птица затрепетала за окном собора, стала биться о витражи и отчаянно долбить их. Пердия испуганно подняла глаза, но Эрлкинг нежно взял ее за голову и заставил снова посмотреть на воды чаши Грааля.

Я знаю. Я снова сделаю тебя чистой. Сниму это проклятие. Но не сейчас.

В Граале она увидела мужчину с мечом.

Еще одно последнее приношение, и ты будешь искуплена.

Гнев заклокотал в горле волка.

«Нас будут помнить, парень». Гундан толкнул Альфа локтем в ребра. «Деяния Девяти, песни Девяти. Если мы не остановим Скеррис, она все уничтожит. Все будет напрасным». Над Гунданом сгустилась грозовая туча. Альф знал, что следующим будет удар молнии. Это снова было на берегу озера Бавдуина, где погиб Гундан. Смерть поразит их обоих молнией, и меч спасет Альфа.

«У тебя есть этот проклятый меч, Альф?» — настаивал Гундан. «Меч, который мы дали тебе. Мы доверили его тебе, да? Мы спасли мир. Теперь ты можешь спасти нас. Спаси нашу историю».

Грянул гром, и Гундан превратился в пыль, развеянную ветром, и их осталось только трое.

Все остальные были мертвы. Мертвы, но еще не забыты.

Альф. Лаэрлин. Блейз.

Скеррис убила Блейза, подумал Альф. Ильдорэ рассказала мне. Она видела, как Скеррис ударила его ножом. Теперь он не мог ничего разглядеть под тенью капюшона Блейза.

«Было бы проще, Альфрик, — сказал волшебник, — если бы ты отдал меч Идмаеру несколько недель назад. Было бы проще, если бы ты просто умер, смертный. Но я больше не могу рисковать и медлить. Быстрее всего будет, если ты отнесешь меч Железной Руке».

Альф не смел смотреть ни на Лаэрлин, ни на черную птицу Смерти у окна. Здесь действовали силы, недоступные его пониманию, но он знал свою роль — продолжать двигаться вперед, подниматься и идти все глубже в темноту. Быть щитом для умных.

«Безвыходное положение, не так ли? Я с Разрушителем Чар, а ты с…»

«С твоими товарищами», — сказал Блейз. «Я тоже поймал их в ловушку иллюзий. Ты победил моих стражей, но я всегда нахожу новые средства. Может, заставить зверя вырвать тебе горло?»

«Почему же ты этого еще не сделал?»

«Потому что, тупица, тогда у меня не хватит времени остановить Скеррис! Ты что, ни капли не слушал?»

«Такие вещи, — произнес Альф, — всегда были выше моего понимания».

«Ну же, Альф», — прозвучал в ухе голос Ян, и это действительно была Ян. «Убей этого ублюдка».

Джон вернулся в Эрсфель, и это было то, чего он всегда хотел. Он прошел по тропинке мимо дома вдовы к дому своего отца, и Томад приветствовал его и не спросил, где он был. На следующий день была работа, и на следующий, и на следующий. Год шел своим чередом, иней на склонах холмов уступил место весенним цветам на берегу реки, прохладная тень деревьев защищала от палящего летнего солнца, а потом снова наступила осень, и нужно было собирать урожай, а это была гора работы, но зато в долгие вечера было больше времени, чтобы ходить к Дженни Селклот и слушать рассказы у камина.

Серлис тоже каким-то образом оказалась там, и на ней был гребень, который он купил для нее. Она отложила в сторону доспехи рыцаря ужаса, свое оружие, все мечты о героизме и никогда не уезжала в Некрад. В тот рождественский день они перепрыгнули через костер, держась за руки, и весной вдова обвенчала их.

Годы текли все быстрее и быстрее, и все они были почти одинаковыми. Занятые и счастливые, полные детей, работы и забот о жизни. Иногда по вечерам кто-нибудь из мальчиков просил Джона рассказать историю о его приключениях, о том, как он путешествовал по Дороге с эльфом-вампиром, человеком, меняющим облик, и говорящим мечом, и о том, насколько абсурдным все это было. Мимолетный приступ безумия, который ничего не дал, - краткое отступление от честной, обычной жизни. Джон смеялся над этим вместе с остальными и говорил себе, что он нисколько не скучает по этому.

А потом, однажды вечером, у Дженни Селклот появилась новая сказительница. Маленькая, похожая на мышку женщина с добрым лицом. Она называла себя Ян из Аршота. И она спела «Песню о Девяти», которую Джон никогда раньше не слышал. В этой песне Альфрик Ламмергейр оказался в страшной опасности, потому что был заколдован злым волшебником, и у его волшебного меча не хватало силы разрушить чары. Только самопожертвование одного из спутников Альфрика могло спасти героя.

Джону пришло в голову, что это очень похоже на его собственное приключение.

И что он делал во время этого приключения? Он следовал за Серлис и Селемосом, носил вещи и несколько раз взмахнул мечом. В основном он стоял в стороне, растерянный, пока другие совершали героические поступки. Осознание собственной роли в происходящем легло на него тяжким бременем, но у него были крепкие плечи жителя Малладейла. Он мог вынести этот груз.

Он никогда не вернется домой.

Он моргнул, и пивная Дженни Селклот исчезла из его поля зрения. Старая Дженни растаяла, как призрак, и его жена Серлис тоже, и их дети, и все остальные.

В пещере царила кромешная тьма, но он все равно мог разглядеть меч в еще более глубокой тьме. Он, спотыкаясь, направился к нему.

Вот что увидела Лаэрлин: яркий магический символ, горящий в ее уме. Она ухватилась за него. Это наследие от отца, которое она сохранит.

Он слишком хорошо ее воспитал. Каждый из детей Эрлкинга был создан для определенной цели. Маэдос, старший, был принцем-воином. Его называли Щит Рассвета, он защищал Саммерсвелл от зла Некрада. Но его крепость на Острове Рассвета была также оружием, ножом у горла Некрада. Постоянным напоминанием эльфам-колдунам о том, что Эрлкинг ни простил, ни забыл их неповиновение его власти. Другие братья и сестры были созданы, чтобы быть советниками, учеными или шпионами. В своей паранойе Эрлкинг доверял только тому, что создал сам.

Лаэрлин, младшая из детей Эрлкинга, должна была быть очаровательной принцессой, доброй, мудрой и красивой. Смертные влюблялись в нее, посвящали ей свою жизнь. Они воздвигали ей святилища, пели ей песни, этому воплощению света и милосердия, этому фальшивому драгоценному камню, сверкающему на ладони мошенника. Она была прекрасным развлечением. Но поняла это только потом.

Они любили ее, и она любила их в ответ.

Лаэрлин не взяла с собой на эту битву никакого оружия. Она не произносила заклинаний. И из-за этого Эрлкинг не стал ловить ее в свои сети иллюзий. Он околдовал Джона и Пердию и измотал контрмагию Разрушителя Чар, пока меч не стал слишком слаб, чтобы защищать Альфа, но она была свободна действовать.

Альф застыл, захваченный заклинанием, с мечом, готовым поразить Эрлкинга. Острие меча было очень острым.

Слева от нее Джон, спотыкаясь, двинулся вперед. Ян освободила его от заклинания отца, ровно настолько, чтобы он мог увидеть, что нужно сделать. Последний подарок от одного члена Девяти другому. Он погибнет, Альф нанесет удар, и они победят. Задание будет выполнено.

Но дар смерти не должен достаться недостойному.

О, она могла бы остаться в стороне. Позволить смертному ребенку принести себя в жертву. Она могла бы жить еще тысячи лет, до конца света. В ее прошлом были яркие и прекрасные дни, которые, словно драгоценные камни, рассыпались по ее воспоминаниям, но их могло быть еще так много впереди. Драконий запас радости. Было трудно отказаться от этого в пользу человека, чей жизненный путь был так краток, что в нем могло быть всего несколько ярких дней.

Но пусть он сам найдет эти дни, сказала она себе.

Она проскочила мимо медленно идущего Джона.

Вот что увидел Альф.

Он увидел все очень ясно. В тот момент зрение меча вернулось, прогоняя тьму. Меч рассек все иллюзии, все обманы, оставив только правду.

Кровь Лаэрлин омыла руки Альфа.

Она напоролась на клинок, и Разрушитель Чар жадно поглотил ее жизнь. Меч пел от силы, насыщаясь.

«Лаэ», — прошептал он, ломаясь.

«Все в порядке, Альфрик, — произнесла она через меч, — я разговаривала с Ян. Она сказала, что ты несешь надежду мира. Теперь закончи это».

Она закрыла глаза. Ее обмякшее тело соскользнуло с меча.

Мертва.

Лаэ.

Вот что увидел меч, когда его демоническое око снова открылось: Эрлкинг, его добыча, его цель. У короля не осталось защиты, не осталось магии, а Разрушитель Чар снова обрел силу. Небольшую, но достаточную. Смерть одного эльфа заплатит за убийство другого.

В тот момент меч и его владетель объединились в единой мысли и нанесли точный удар.

И последние заклинания Эрлкинга были разрушены.

Вот что увидела Торун: конец света.