Сон настиг Скеррис, когда она стояла на вершине Башни Плача.

Это был не ее сон. Он был вызван заклинанием и проник в ее разум. Но он состоял из ее воспоминаний, и поэтому она позволила ему проскользнуть сквозь ее защиту, выпивая его, как ликер, горький и обжигающий. Возможно, было опрометчиво принимать сон-заклинание, но она была уверена в своей силе. С ней не случилось бы ничего плохого, и было приятно прогуляться по воспоминаниям.

Даже горьким.

В воспоминании она стояла на стенах Некрада. Недавнее воспоминание, едва ли сто лет назад. Она могла видеть это самое место с вершины Башни Плача, и, когда заклинание подействовало, она почувствовала себя раздвоенной, находящейся в двух местах. Скеррис столетней давности оглянулась через плечо и увидела свое будущее «я».

Затем утроилась, а потом и больше. Скеррис была на Башне Плача, на стенах Некрада и бежала по первобытному лесу за стенами — и все это одновременно. Она была в ледяной тюрьме, куда Эрлкинг заковал Смерть, и сражалась со смертными детьми Смерти – их горячая кровь стекала по ее копью! – и восседала на троне как богиня, пробуя эту кровь, и на корабле, рассекающем волны, и просыпалась под звездами, когда мир был молод и свеж, и все, что было перед ней...

Все тысячи лет ее жизни предстали перед ней во сне, и на мгновение ей все стало ясно: это был блестящий драгоценный камень времени, каждая грань которого сверкала, каждое мгновение было таким же ярким и совершенным, как и любое другое. Невозможная красота, превосходящая даже ее воображение!

Она знала, что это всего лишь иллюзия. Это маленькое сон-заклинание, это жалкое маленькое колдовство, оно не могло вернуть прошлое. Это была всего лишь иллюзия.

Более того: издевательство!

(В ярости Скеррис — нынешняя Скеррис, королева Некрада — схватилась за перила балкона. Магия Башни Плача защитила ее от заклинания. Бриллиантовая ясность иллюзии превратилась в бледную тень, которую легко было отогнать усилием воли.

Но она не могла заставить себя полностью отбросить ее. Она позволила ослабленному заклинанию овладеть ею и превратить воспоминания в сон наяву, в котором ей пересказывали ее собственную историю).

Скеррис стояла на стенах Некрада и смотрела на землю. Недостатки мира были для нее как песок в глазах. Куда бы она ни смотрела, она видела оскорбление.

В первые дни Скеррис охотилась в тех лесах и знала радость. Она танцевала на холодном берегу, пока дикие волны разбивались о нее. (Эхо удвоения.)

Теперь в ее сердце была пустота, и все — даже кровь агеарат — было пеплом во рту.

Она не могла точно сказать, что именно изменилось. (Бриллиантовая ясность исчезла.) Прошедшие годы согнули и унизили гордые холмы; деревья, которые она любила молодыми, выросли высокими, состарились, повалились, и из их обломков выросли новые молодые побеги, в десятки раз больше. Но, конечно, это были незначительные изменения, лес — зеленое облако, плывущее по холмам. Лес и холмы, море и небо, город и она сама — все это должно быть вечным, бессмертным, неувядающим.

Так как же могло быть иначе? Как это могло быть несовершенным?

Как могло то, что когда-то приносило радость, больше не приносить ее?

Олорос присоединился к Скеррис на вершине стены. Он тоже был одним из последних настоящих Перворожденных, из первого поколения, которое бродило по пустому миру. Восемь тысяч сто девяносто два из нас на заре, подумала Скеррис, и сколько осталось? Четырнадцать в Некраде вместе с Америт, и все, кроме нее, зависимые от грязной смертной крови! Еще двадцать на юге — если это можно назвать жизнью! Прикованные к дереву, жеманные и безмозглые гамадриады. А те, кто возвращаются... они никогда не возвращаются такими, как были. Что-то теряется в мире призраков. Вернувшиеся тоже ей не нравились. Возрожденные противоречили ее воспоминаниям своими предыдущими воплощениями. Они не понимали, кто они такие.

Мир был не таким, каким должен быть. (Мир не такой, каким должен быть, шептал сон-заклинание.)

Олорос был Перворожденным. Его присутствие было бальзамом. Она могла смотреть на него, на белые стены восстановленного Некрада и представлять, что это снова первый день города. Они так много значили друг для друга на протяжении многих лет – друзья, соперники, любовники, – и хотя Скеррис не сказала бы, что Олорос ей нравится, он был благословенно постоянен.

Олорос не говорил. Ему и не нужно было. Они знали друг друга так хорошо, что малейший жест или мимолетная мимика говорили о многом.

Постороннему наблюдателю они казались мраморными статуями на вершине белой стены.

Хиада вкусила кровь смертных.

Уже? Ей едва исполнилось шестьсот лет после перерождения. Она была ранена?

Нет, ответил Олорос. Игры города больше не доставляют ей удовольствия. Но ей нравится быть богиней для смертных.

Это увлечение смертными погубит ее. Оно погубит всех нас.

Тогда отвернись от внешнего мира, если он так беспокоит тебя, — рассмеялся Олорос. В городе за их спинами не было смертных, за исключением немногих, кому было позволено войти в него в качестве спутников живых богов. Захватчики, оккупировавшие Некрад в течение столетий после побега Смерти, были давно изгнаны, и все следы их смертных рук стерты.

Но и после этого город не был совсем в порядке. Несмотря на то, что они восстановили поваленные статуи, сожгли смертные гнезда из палок и грязи, которые оскверняли вечный мрамор, воссоздали украденные сокровища — все было не так, как раньше. Даже Некрад был не таким в глазах Скеррис.

Мне тоже есть лотос? — сердито ответила она. (Всегда такая сердитая, прошептал сон-заклинание.)

Где бы ты ни находила развлечение, — мягко сказал Олорос. На все найдется время.

Я желаю того, — сказала Скеррис, — чего лишило меня время. Когда это вернется?

(Почему ты мне это показываешь?)

К западным воротам Некрада приблизился незнакомец.

Это было не подношение, посланное, чтобы утолить красный голод богов. Это не был посланник от племен Диких.

Он был худым и оборванным, израненным многими опасностями. Его плащ волшебника был изодран в клочья и запятнан кровью; его флаконы с драгоценной жидкостью звездного света были разбиты. Он пришел на север с компанией героев, товарищей, которых знал и любил всю свою короткую жизнь. Теперь они все были мертвы. Их тела лежали разбросанные вдоль Дороги за его спиной. Убиты рейнджерами на Побережье Эллса, замерзли насмерть в холмах Ардена, пойманы ограми в Клоуленде.

Полдюжины жертв, и он поклялся, что они не будут напрасными.

Собрав последние силы, он постучал в городские ворота и потребовал, чтобы его впустили.

Ответа не последовало.

Они намерены впустить его, сказал Олорос.

Он худ, как скелет, заметила Скеррис. В нем едва ли осталась капля крови.

Он из Саммерсвелла, а из той части мира у нас давно не было новостей. Это будет новостью.

Мне не интересна болтовня смертных.

Он — ученый, изучающий звезды.

А мы рождены звездами, и звезда Белого Оленя, которая правит победой в битве, сияла в ясном ночном небе над Некрадом.

Он хочет учиться у нас.

Чему смертный может научиться у бессмертного? Он был создан из остатков котла.

Гахерин говорит, что смертный не лишен остроумия.

Гахерин смеется, когда собака пускает ветры.

Олорос рассмеялся. Тогда прикончи его, предложил он.

Скеррис подняла копье. Смертный был пылинкой, портившей совершенство ворот. Пылинкой, исчезающей в мгновение ока, и все же его существование раздражало ее. Даже если бы она бросила копье и положила конец короткой жизни смертного, она все равно помнила бы, что он был там. Даже если она покончит с ним, это не вернет дни радости. Порождения Смерти теперь были повсюду, распространяясь по земле и загрязняя все вокруг. Не было места, где она могла бы не видеть их дела.

Она заколебалась. (Почему ты показываешь мне это? — спросила Скеррис-из-настоящего).

Что Америт говорит об этом смертном?

О, ты знаешь Америт, — беззаботно ответил Олорос.

Что говорит Америт?

Нехраи шепчут ей, принося вести. Этот смертный — один из тех, кто бросил вызов Эрлкингу. Она беспокоится.

О чем? Что мы можем обидеть нашего заклятого врага?

Что мы можем ввязаться в мимолетные проблемы смертных.

Скеррис обдумала слова Оракула. В них была мудрость. Подожди всего лишь мгновение, столетие, и все изменится в землях смертных. Войны и бедствия поглотят их, все их труды смоет, как следы на берегу. Смерть найдет этого смертного, бросит она копье или нет. Все смертное было преходящим.

Только Перворожденные вечны, но это была вечность в несовершенстве, и это оскорбляло ее. Смертные изменятся, но они все равно останутся, оскверняя мир. А Эрлкинг все еще был бы там, в Эвервуде, с плодом лотоса в руке, предлагая сдаться, успокоиться и забыть те светлые дни прошлого. Он избавил бы ее от дискомфорта, связанного с песком, ослепив ее. Этого она не потерпит.

Но другие могли бы, если его не уничтожить.

(Всегда такая сердитая, милая сестра. Всегда такая отчаявшаяся.)

Олорос произнес. Это путь войны.

Скеррис опустила копье.

Она подобрала другое оружие.

И так смертный, которому предстояло стать Лордом Боуном, вошел в город Некрад.

Сон-заклинание начал исчезать, но Скеррис призвала силу Некрада и овладела магией. С помощью своей могущественной силы она наложила на нее свой собственный символ, клеймя ее светом Белого Оленя, и таким образом взяла его под свой контроль. Теперь это был ее сон — и в этом сне она снова стояла на стенах Некрада, даже когда в реальности находилась на Башне Плача. Удвоившись во времени, она наблюдала за эхом своего прежнего «я».

Она обратила заклинание против того, кто его произнес—

И снова у ворот Некрада появился нищий.

Другой нищий. Это был маленький старичок в тунике из грубой ткани. Его босые ноги были в грязи, а сам он был худым и согбенным от долгого труда. Он мог бы быть одним из миллионов человеческих крестьян, которые проживали свою жизнь поденок, оставаясь незамеченными Скеррис, одной из миллиона жужжащих мух.

Но он был эльфом.

«Твоя атака не удалась, о Скеррис. Теперь посмотри, чего это стоило!» Он взмахнул своими тонкими руками, указывая на огромный город позади нее. «Ты позволила лорду Боуну погубить вас всех. Ты позволила Америт и всему нашему роду унизить себя. Вы, которые так гордо клялись, что не будете служить мне, оказались рабами смертного ребенка. Вы позволили ему осквернить мои творения, позволили ему превратить наши памятники и мемориалы в литейные цеха и чаны».

И снова это удвоение – Скеррис-из- настоящего с ужасом осознавала, глядя остекленевшими глазами с Башни Плача, раны, нанесенные некогда совершенному городу и его некогда совершенным жителям. (Он был совершенным, не так ли, в первые дни? Это сомнение, сказала она себе, было частью сна, еще одним ядом, влитым в ее разум врагом).

Он продолжал хриплым голосом, обращаясь к ней. «И что это тебе дало? Стоило ли все это, чтобы выйти из тупика между Колдовством и Лесом?»

Эрлкинг, подумала она, и, назвав его, исказила сон. Он снова стал высоким и красивым. Его рваная туника превратилась в плащ, подбитый горностаем и королевское облачение из золотой парчи. На его челе расцвела корона. (Пусть лучше он выглядит таким, каким был в прежние времена, когда мы были друзьями).

Скеррис метнула в него свои слова, словно копья. «Победа за мной. Я снова отвоевала Некрад у смертных. Город снова наш и в безопасности. Клятва Америт выполнена! А что с твоими землями? Все твои проклятые царства смертных разрушены! Твои приспешники разгромлены! Деревья сожжены! Эвервуд уничтожен! Ахедраи вернулись домой. Ты король никого и ничего!»

Он рассмеялся, и она возненавидела его за это. Она не смеялась уже много веков. «Это ты и другие эльфы провозгласили меня королем! Я никогда не хотел титула. Только глупец желает власти ради самой власти. Важно то, что ты делаешь с властью. И скажи мне, о Скеррис, чего ты достигла с твоей новообретенной властью?» В его глазах заиграли веселые искорки. «Америт больше нет. Большинство других представителей нашего поколения ушли. И, как ты с таким торжеством заявляешь, я побежден, я король без королевства. Мои сыновья мертвы, мои рыцари разгромлены, мои Заступники исчезли, а моя последняя живая дочь поклялась, что убьет меня, если я когда-нибудь снова потревожу земли смертных». Эрлкинг пожал плечами. «Я потерял счет королевствам смертных, которые возвысил только для того, чтобы они пали. Я снова и снова менял тактику в нашей игре. Я уже не тот, кем был, когда впервые пробудился и увидел звезды. Но остальные из вас, о Скеррис, ничему не научились. Вы знаете себя только в противостоянии со мной. Клятва Америт — фу! Обещание бросить мне вызов. Что ж, ты успешно бросила мне вызов. Я нищий у ворот». Он снова раскинул руки. «Победа за тобой! Что ты будешь с ней делать? Как ты будешь жить, Богиня Битв, если больше не будет сражений? Какое будущее ты можешь построить, если боишься любых перемен?»

«Я покажу тебе! Возвращайся в Некрад!» — крикнула Скеррис. В ее голосе было больше неуверенности и отчаяния, чем она ожидала. Это приводило в бешенство – она была живой богиней, Богиней Битв, Королевой Некрада. В разговоре с любым смертным существом она могла быть величественной, ужасной и непостижимой, как гроза, но Эрлкинг знал ее, когда она была молода, в первые дни. Когда она говорила с ним, покров тысяч и тысяч лет спадал, и она становилась уязвимой.

«Вернись домой, в Некрад!» — снова воскликнула она. «Все эльфы должны вернуться в Первый Город. Я так приказала». Она с силой ударила древком копья по стене, пытаясь придать жесту величавость, а не капризность.

Ей это не удалось.

«Приказала, да?» — усмехнулся Эрлкинг. «Победа погубила тебя, королева Некрада. Ты никогда не была предназначена для правления. У тебя нет для этого характера». Он положил руку на бронзовые ворота. «Если я вернусь, сестра моя, ты снова провозгласишь меня королем? Ты отдашь мне башню и всю ее магию?»

Скеррис покачала головой. «Ты говоришь, что не хочешь власти».

«Я сказал, что только глупец стремится к власти ради нее самой. Я стремлюсь к власти ради самосохранения. У меня есть враги. Победа погубила тебя, но я не смею ждать твоего падения». Он оглянулся через плечо, посмотрев на земли снов.

Скеррис выглянула из ворот и увидела бескрайний лес.

Скеррис-из-настоящего выглянула из Башни Плача и увидела разрушенные земли Кладбища, пустошь, созданную Боуном.

И обе они на мгновение увидели летящего ворона. Тень смерти лежала на земле, даже на самих стенах Некрада.

«У меня есть враги, — снова сказал Эрлкинг, — и у меня есть слуги. В моей руке оружие. Ты помогла его выковать, чтобы победить меня, но оно станет твоей гибелью». Он рассмеялся. «Ты должна была нанести удар, когда у тебя была возможность. Даже вечность не может вместить все, что могло бы быть!»

Сон закончился.

Скеррис-из-настоящего стала единственной Скеррис, и почувствовала себя странно опустошенной, странно хрупкой, как будто призраки воспоминаний, вызванные заклинанием, были более реальными, чем она сама, как будто она была всего лишь эхом. Она на мгновение задержалась на балконе, высоко над улицами Некрада. Ей удалось отвоевать город у смертных, но все равно что-то было не так. Все изменения были как песок в глазах, и она не могла на них смотреть.

Жажда крови грызла ее. Кровь смертных могла бы восстановить ее, привязать к настоящему миру, к реальности и современности всего этого. Но она игнорировала эту жажду. В Некраде не осталось смертных, и она не пощадила бы ни одного рыцаря ужаса, если бы тот отправился на охоту в лес.

Она повернулась и вошла в башню. На столе в кабинете лежала игровая доска. Ее квадраты были яркими, как солнце, и темными, как пустота между звездами. Их разделяли серебряные линии, а более тонкие узоры обозначали символы и созвездия. Игровые фишки были живыми фигурками из серебра, амулетами из магических камней и драгоценными камнями большой ценности. Кортилион сделал ее давным-давно.

Скеррис собрала большую кучу игровых фигур, две полные ладони, и разложила их на средние квадраты.

Ее одолевали сомнения, вызванные сном Эрлкинга. Правильно ли она поступила? Ее звезда обещала победу в битве, но существуют разные виды победы. Снова и снова она сметала своих врагов с поля боя, но все равно чувствовала себя побежденной. Она была воином, созданным для того, чтобы владеть копьем, вести армию, что совершенно не подходило для этого конфликта.

Ей хотелось, чтобы здесь была Америт, или Олорос, или кто-нибудь другой из умных. Но у нее был только ее советник. Она огляделась по сторонам. Черты его лица были скрыты в тени плаща с капюшоном. Глаза вращались вокруг головы, уставившись на нее.

«Эрлкинг сделал свой ход. Он снова посылает армии смертных на север, чтобы начать войну против Некрада. Что ты предвидишь?»

Пауза волшебника.

Из его рукава появилась бестелесная рука. Она проплыла над игровым полем и подняла горсть фишек. Девять штук. Некоторые из них выпали из его пальцев и приземлились в центре огромной кучи.

Рука оттащила несколько оставшихся фигур в сторону, на малозаметную клетку.

«Что ты видишь?» — спросила Скеррис.