Той ночью Ольва ночевала в госпитале. Что-то в этом месте напомнило ей сарай в Эрсфеле. На первый взгляд, это было нелепое сравнение. Раньше это была ветхая пристройка со стенами из дерна и крышей из сплетенных веток, в которой воняло свиньями; теперь она лежала в мраморном дворце со сводчатой крышей из золота, и сверху на нее смотрели безмятежно-жестокие лица эльфов-колдунов и небесных чудовищ. Но там тоже было полно раненых, и Альф снова стоял на страже у двери.

Мальчик на скамейке напротив нее, мог быть Дервином. Она не была дурой, поэтому понимала, что ведет себя глупо. В какой-то момент нужно позволить своему ребенку идти своим путем, если он этого хочет. Вы, как могли, учили своего ребенка всему, что знали сами. Но если Дервину и следовало лучше усвоить какой-то урок, так это тот, что мир жесток и непредсказуем, и нигде нет безопасности. Никто не в безопасности.

После того как вы отпускаете их, у вас остался только страх. Будут ли они процветать или погибнут? Альф стал Ламмергейром, но остальные ее братья погибли в Дороге. Они ушли и не вернулись домой. В некоторые дни она едва могла вспомнить их лица, хотя с возрастом Дервин невольно воплощал их в себе. Люди застывают в том возрасте, в котором вы их знали лучше всего. Ламмергейр был мужчиной средних лет, великим лордом и героем, но Альф был ее долговязым старшим братом, который мучил ее и защищал. Она могла сказать, что это относилось и к нему тоже – в его предложениях защиты и помощи всегда чувствовался легкий налет раздражения. Его мысли были заняты другими вещами, но он не отказывал своей младшей сестренке в решении любой маленькой проблемы, с которой она сталкивалась. Как будто Дервин была игрушечной куклой, которую она уронила в лесу. И как бы Дервин ни вырос, он всегда будет для неё тем плачущим младенцем, прижатым к груди, с руками, липкими от крови, и телом его отца, остывающим на полу...

"Ты! Я знаю тебя!"

Ольва подняла затуманенный взгляд. Она погрузилась в сон, и теперь костлявые руки трясли ее. Она моргнула и увидела старую жрицу, стоящую на коленях рядом с ней. "Пойдем со мной!" Она вытащила Ольву из больницы. На улице их ждала повозка, возле которой стояли два стражника.

"Что тебе от меня нужно?" - спросила Ольва.

"Меня зовут Марит. Я настоятельница в Стаффе". Старуха с трудом забралась в повозку. "Я знаю тебя. Видела тебя в водах. Ты ищешь своего сына. Они показали мне его".

Повозка промчалась по улицам, миновала Гарнизон и повернула на запад, прочь от гавани, пока не подъехала к закрытым воротам в городских стенах. По сигналу Марит стражники распахнули ворота настежь. "Сегодня мы не видели Диких, - сказал один из них, - но будьте начеку".

Снаружи проходила Дорога, уходящая на юг через адский ландшафт Кладбища, через Краунленд к Дварфхольту, мимо миля за милей засасывающих илистых отмелей, луж, поблескивающих ядовитым блеском. В отличие от городских улиц, где снег превратился в слякоть, здесь уже несколько дней не проезжал ни один путник, и снег остался нетронутым. Сквозь туман Ольва увидела маленькую часовню, едва ли больше деревенской святыни в Эрсфеле. Она стояла в одиночестве, далеко за пределами городских стен, на небольшом возвышении и была до абсурда крошечной и скромной по сравнению с гигантскими храмами Некрада; маленький клочок знакомого посреди этой чужой земли.

"Пойдем со мной, - сказала жрица. Ольва последовала за той, когда они пробирались по снегу к часовне. Старуха говорила, пока они шли, ее слова прерывались судорожными вздохами. "Это была первая часовня на этой проклятой земле, ее построила Ян после осады. Но Заступники никогда не показывались ни здесь, ни где-либо еще к северу от Некрада. Пока они не пришли ко мне! В Атаре и снова здесь".

Двери часовни были выломаны. Она была разграблена, святая святых вскрыта, сокровища украдены. Марит зажгла свечу, и пламя затрепетало на холодном ветру. Она прижала свечу к себе, пока она не разгорелась. На одной из стен висела простая картина, изображающая Эрлкинга, благословляющего первых лордов; она была осквернена, и на ее месте стояла деревянная резьба, напоминающая человеческую фигуру, может быть, ребенка, с лицом, вымазанным белой краской. "Варвары, - проворчала Марит. "Я пошла к Ламмергейру. Сказала ему, что церковь нуждается в его силе. Он не послушал, но они указали мне путь. Укажут и тебе".

Из своего одеяния она достала простую деревянную чашу и пузырек с водой. "Эта вода была набрана из священного источника в Аршоте. Старшая дочь Эрлкинга помазала первых жрецов водой из этого источника и открыла им истину о Заступниках. Смотри!"

Она налила воду в чашу. Та расплескалась и покрылась рябью, и огоньки свечей безумно заплясали по ее отражающей поверхности. Они ждали, и Ольва едва осмеливалась дышать, пока вода не стала неподвижной и зеркально-гладкой.

А потом они оказались в маленькой комнате не одни. На мгновение Ольве показалось, что она увидела бледное лицо, парящее в темноте. Ее охватило чувство безопасности и целеустремленности, как будто маленькая глинобитная часовня превратилась в мощную сторожевую башню. Настоятельница прошептала радостную благодарственную молитву, и ее лицо тоже преобразилось, наполнившись светом и мудростью. Ощущение возвышенной благодати быстро покинуло их, как мимолетная волна, на короткое время вырвавшая их из печали и грязи бренного мира.

"Смотри!" - прошептала Марит.

Вода в чаше зашевелилась, закружилась, словно к ней прикоснулись невидимые пальцы. В глубине забурлили огоньки, цвета и формы превратились в слабые образы.

Дервин!

Он лежал в темноте, прикованный одной рукой к каменной стене. Другая рука была обнажена, и какой-то изверг вырезал на ее коже символы. Кровь капала из его ритуальных ран в другой магический символ, начертанный на полу. Такой неподвижный и бледный!

"Дервин!" - позвала Ольва, - "Я здесь!".

Он не услышал ее, но что-то другое услышало. Темная фигура материализовалась - пятно на земле. Она сгорбилась над Дервином, питаясь его кровью. Красные глаза уставились на Ольву.

От оскверненной воды пошел пар, она брызгала и плескала, словно пытаясь вырваться из чаши. По коже Ольвы пробежали мурашки, когда невидимые руки схватили ее. Настоятельница опрокинула чашу, и вода разлилась по полу маленького святилища, намочив Ольвины сапоги. Она зажгла еще одну свечу - с резким ароматом, - и воздух в комнате очистился.

"Есть и другие невидимые существа, - прошептала настоятельница, - нечистые духи и призраки. Здесь, на севере, они кишат, как саранча, и гасят небесный свет. Но ты увидела то, что должна была увидеть".

"Дервин".

Она знала, где он. Это знание вспыхнуло в ее сознании, как будто звезда упала с небес, чтобы указать это место. Он был на другом конце города, под землей, но – чудесным образом, невероятно – она точно знала, где именно.

И она побежала.

Через ворота и по улицам Гарнизона, поскальзываясь и падая, она бежала. Ее эльфийское одеяние было заляпано зеленой жижей, руки и колени ободраны до крови, но она бежала. Это был кошмар наяву, жуткий город, возвышающийся вокруг, пустые руины, похожие на кости какого-то первобытного чудовища, полые черепа и вырезанные ребра. Башня Плача была единственным известным ей ориентиром и горящим маяком в ее сознании.

Она пробежала через другие ворота и вошла в Санкцию. Стражник схватил ее. Она забормотала, слова хлынули беспорядочным потоком, но, видимо, в них был какой-то смысл, потому что он указал на высокую башню неподалеку. На крыше, словно живая горгулья, сидел дредворм, свернувшись и сгорбившись, с крыльями, обвивающими тело.

На первом этаже башни находился арочный проем, дверь в который была давно разбита, а за ним - изящная винтовая лестница, уходящая в темноту. У арки стояли еще солдаты Лиги, но они узнали ее и отдали честь. Она побежала дальше, карабкаясь по ступеням. Башня была выше всех смертных зданий, которые она когда-либо видела, и уступала только замку Маэдоса. И эти ступени были круче, чем шаткая лестница вокруг Кайрад Нала. И все же она бежала без остановки. Рейфы с воплями набрасывались на нее, и она чувствовала, как они присасываются к ее израненным рукам, словно пиявки. Она стряхнула их и продолжила карабкаться.

На самом верху располагался некогда огромный бальный зал, теперь лишенный крыши и выставленный на всеобщее обозрение. Мраморный пол покрывал снег, который, словно саван, лежал на опрокинутых статуях эльфов-колдунов. Альф сидел там в полном одиночестве, если не считать черного меча, прислоненного к стене. Светящийся камень на полу перед ним излучал тепло и немного призрачного света.

"Альф!" - выдохнула она. "Я видела Дервина. Я видела его". Она указала на город, на гавань, на то место, где, как она знала, он был в ловушке. Она заставила себя отступить от края здания - побуждение было настолько сильным, что ей почудилось, что можно броситься в пропасть, если не будет другого способа добраться до этого места.

"Сядь, - пророкотал он. Как она могла сесть? Как она могла оставаться неподвижной? Ей пришлось заставить себя успокоиться. "Дыши медленно. Выпей это". Он протянул ей флягу с водой. "Расскажи мне, что случилось".

"Настоятельница из больницы - Марит из Стаффы - привела меня в ту старую часовню и показала мне видение Дервина. Он здесь, в Некраде, Альф, не далее чем в миле отсюда".

"Видение", - повторил Альф. Он произнес это слово так, словно оно было отвратительным на вкус. "И через Марит".

"Я видела Дервина", - настаивала она. "Он заперт в тюрьме, вроде той, что в Эллспорте, я думаю - в такой Мартенс держит людей, которых отправляет к вампирам. Там был рейф, и он питался им. А его рука - на коже были вырезаны символы, нарисованные кровью".

"Оль, я не отрицаю того, что ты видела, но от таких вещей всегда одни неприятности. Половина из них - метафоры", - сказал он с настороженной неприязнью. Он вздохнул, и это колебание стало дверью, распахнувшейся перед ее страхом, который преодолел все ее защиты, все ее надежды и полностью подавил ее дух. "Вот что мы сделаем. Я поклялся стоять здесь и ждать сигнала. Но Лаэрлин скоро прибудет сюда. Расскажи ей, что ты видела, и она поможет. Она знает, как лучше поступить".

"Он умирает, Альф". Ее голос надломился. "Он умирает, и он один. Мы должны идти сейчас. Я должна идти. Если ты не сможешь мне помочь, я оставлю тебя наедине с твоим долгом и пойду одна. Я думала... " Она стояла, с ужасом осознавая, какая пропасть лежит между ней и Ламмергейром. Когда-то этот человек был ее братом, но это было целую жизнь назад, и долгие годы разделяли их. "Неважно. Я пойду к нему".

Она надеялась, что Альф вскочит, как в ту первую ночь, и пообещает пойти с ней. Что он отбросит все, чтобы спасти ее мальчика, придет на помощь, как и подобает великому герою.

Но он не двинулся с места. "Я отправился в погоню за видением Ян, и это привело к краху. Гундан мертв, и Турн, и многие другие умрут, - тихо сказал он, - я думал, что смогу собрать Девятерых вместе и мы снова победим. Но Девятерых больше нет, и все пошло наперекосяк. Осталось только убить чудовище, и это... это я могу сделать. Но пока чудовище не покажет себя, я должен оставаться здесь". Его плечи опустились. "Прости".

"Ну что ж, - сказала она, - значит, так тому и быть".

Пропасть между ними превратилась в пустоту, темную и безмолвную, как беззвездная ночь на закате мира.

И в этой пустоте заговорил меч.

"Что это были за символы?"

"Заткнись", - сказал Альф. "Сейчас не время".

"Что это были за знаки, владетель? Отдай меня ей. Позволь мне увидеть их в ее сознании".

Альф не двинулся с места, но Ольва метнулась через всю комнату и схватила Разрушитель Чар. Боль охватила голову, словно меч пронзил череп и теперь прорезал борозду в мозгу. Видение Дервина снова заполнило ее разум.

"Знак Рогатого Змея, - прошептал Разрушитель Чар, - и символы, подобные тем, что на свитке Лата. Владетель, возьми меня. Мы должны идти".

"Это похоже, - медленно произнес Альф, - на ловушку. Как будто какой-то враг хочет, чтобы город остался беззащитным".

"О, именно так, владетель. Это явная ловушка. Но спасение города в этом. Ты должен победить владельца, а не оружие".