В ту ночь звезды сияли ярче, чем Оливия когда-либо видела прежде, словно драгоценное ожерелье, раскинувшееся на молодом, смелом небе, когда последний ветер эльфов разогнал облака прочь.

Здесь не было ни причала, ни пирса, только белоснежный пляж, заваленный обломками кораблей. За ним виднелась линия темных деревьев - край леса, опоясывавшего большую часть крутого холма острова. Из этого леса вышли еще несколько эльфов, вооруженных луками.

Спасший их эльф спустился по шелковистой веревке и велел Ольве следовать за ним. Через некоторое время под пристальными взглядами эльфов за ними последовали остальные выжившие. Пленники с нижней палубы были потрепаны и бледны после заточения. Торун пришла последней; когда Абран забрал Ольву, дварфийка бросилась на нижнюю палубу, чтобы освободить пленников от оков. Эльфы отделили контрабандистов от их бывших пленников и заставили их опуститься на колени на песок.

Торун с опаской покинула корабль, проклиная все на своем пути, вода практически доходила ей до шеи, когда она побрела к берегу. Она захлебнулась, когда порыв ветра окатил ее лицо ледяной соленой водой, а эльфы рассмеялись.

"Чаша вина согреет вас в доме самого принца! Идите за нами!"

Они поднялись по склону песчаного пляжа и скрылись в тени деревьев. На взгляд Ольвы, здесь было два леса. В одном из них росли ели, сосны, березы и другие знакомые деревья, согнутые морскими ветрами. Другой лес состоял из гораздо более крупных деревьев с серебристыми стволами и золотистыми листьями. Эти лесные гиганты, казалось, были высажены через неравные промежутки в лесу - у берега их было множество, как серебристая стена, а затем по двое и по трое вдоль тропинки. В их верхних ветвях мерцали огоньки.

Ветер зашелестел ветвями, и вдруг по бокам тропинки, словно вынырнув из тумана, появились еще эльфы. Все они были одеты в мерцающие одеяния, бледно-золотистые, и хотя их лица напомнили Ольве эльфов-колдунов, которых она видела во время войны, она не ощутила ни страха, ни трепета. Эльфы возвысили свои голоса в неземной песне, и Торун удивленно сжала руку Ольвы.

"Это те, что привязаны к деревьям, - пояснил Маэдос. "Дриады, на вашем языке. Некоторые из них очень стары и мудры, и живут здесь уже много веков. Другие не так стары и уж точно не так мудры". Последнее замечание было адресовано другому эльфу, который материализовался неподалеку и, похоже, знал Маэдоса. Как и остальные, он был облачен в серебристые одежды, но в руке держал копье и выглядел как-то моложе и энергичнее своих бледных соседей. Их проводник остановился, обменялся со своим другом несколькими короткими словами на эльфийском, и оба рассмеялись. Второй эльф поклонился Ольве, а затем снова исчез. Его улыбка и яркое острие копья задержались еще на мгновение, а затем тоже пропали.

"Это был Телемор, - поведал Маэдос, - он уплыл со мной на войну против лорда Боуна. Нежить ранила его, и мы вернули его в лес, когда он уже не мог больше терпеть". Маэдос хлопнул по стволу дерева, проходя мимо. "Теперь он живет здесь до конца света и никогда больше не дойдет до Эвервуда. Но это место не так уж плохо, чтобы пережидать вечность, и с его самых верхних ветвей можно видеть море. Меня ждет другое дерево, но ему придется подождать еще немного! Сначала нужно многое сделать!"

Тропинка, казалось, вилась по спирали внутрь и вверх, ведя их к центральной вершине острова. Они миновали несколько строений. Некоторые из них были простыми деревянными хижинами или палатками, маленькими складами, мастерскими или убежищами. Другие представляли собой руины из белого камня, жутковатые и прекрасные в лунном свете.

"Сделано с помощью магии!" - с ликованием прошептала Торун. "Никаких блоков, высеченных рукой каменщика, никакого раствора или кирпича! О, чудесно!"

В лесу были и животные. На ветвях сидели птицы, и Ольва заметила темные силуэты, мелькавшие в подлеске. Оглядевшись, она обнаружила, что, кроме Торун и эльфов, здесь больше никого нет. Выжившие с корабля исчезли.

"Где же остальные люди, которых мы спасли?"

"Недалеко от берега, где я причалил ваш корабль, есть место, где можно укрыться. Они проведут там ночь, а со временем их отправят обратно в земли Саммерсвелла. Но у нас не принято пропускать посторонних в пределы леса. Вы - исключение".

Тропинка снова повернула, и вдруг перед ними предстал самый чудесный замок, который Ольва когда-либо могла себе представить. Он тоже был сделан из заколдованного камня, но переплетался с лесом: деревья проглядывали сквозь щели в белых стенах, а белые шпили поднимались над самыми верхними ветвями. Все выше и выше он поднимался, устремляясь к звездам, словно пытаясь взлететь. Над головой вились спиральные лестницы, а тонкие каменные мостики, похожие на сверкающие нити паутины, соединяли одну башню с другой. Бледные фигуры смотрели вниз с уступов, башен и альковов, и Ольва не могла понять, были ли это эльфы, статуи или что-то еще.

В самом сердце заколдованного замка, возвышаясь даже над самой высокой башней, росло гигантское древо жизни. Золотые листья распустились, проливая теплое золотистое сияние на крепость внизу, и Ольва смогла разглядеть еще больше фигур, движущихся среди ветвей. Там, наверху, ствол дерева раздваивался, образуя широкую чашу, похожую на сложенные ладони, и там собралось множество эльфов.

Откуда-то из верхушек деревьев донесся звук трубы герольда, чистый и холодный, пронзительный, как удар копья.

"Это знак к началу веселья", - сказал Маэдос.

Впоследствии Ольва могла вспомнить только обрывки, как вспоминают мимолетные обрывки сна, но эти обрывки были четкими и яркими. Долгие годы она бродила по миру, спотыкаясь, как во сне, но в те немногие запомнившиеся мгновения была по-настоящему бодрой и осознанной, все ее чувства были наполнены радостью. Она забыла о своих страхах и усталости, сомнениях и тревогах. Она забыла Бора и Ку, оставшихся в Эллспорте; забыла Альфа в Некраде.

Она даже забыла Дервина, ненадолго.

Как будто двор эльфов убедил ее в том, что, хотя в мире и есть тьма, она далеко и не может соперничать со светом, который струится сквозь нее. Эльфийское дерево достигало небес, и они гуляли среди звезд.

Эльфы вышли поприветствовать ее, каждый из них был прекраснее и добрее предыдущего, и все они были полны радости от ее присутствия. Они кружились вокруг нее, танцевали и смеялись. Протягивали ей бокалы со сладким вином, а длинные столы были уставлены самыми вкусными яствами, которые она когда-либо пробовала. Она мельком увидела Торун, сидящую с восторженным вниманием в кругу эльфийских чародеев, а Маэдоса потеряла из виду в водовороте толпы.

Поэты возвышали свои голоса в песнях, и, хотя Ольва не знала эльфийского, их слова вызывали в ее сознании картины, точно сон, разворачивающийся вокруг нее, и она не могла понять, были ли фигуры вокруг эльфами острова или эльфами из давних-давних времен, когда Эрлкинг сражался с демонами из темноты между звезд.

Эльфийская девушка взяла Ольву за руку и повела сквозь толпу вверх по лестнице, которая обвивалась вокруг одной из могучих ветвей дерева. На мгновение порыв морского ветра напомнил Ольве, где она находится и как высоко над землей поднялась, и ее охватил страх, но хватка эльфийки на ее пальцах была крепкой и успокаивающей, и она позволила себе снова погрузиться в чары. Лестница привела на каменный балкон, с которого открывался вид на пиршественный зал внизу. Там на троне в гирлянде из дубовых листьев восседал эльфийский принц.

Ольва не сразу узнала его. Он сменил серый плащ и шляпу на одежду из серебра и золота, а его чело украшал золотой обруч, усыпанный рубинами. Тот же серебряный меч, что и раньше, висел у него на поясе, но теперь он был в ножнах из дорогой кожи, украшенных золотом и драгоценными камнями. Теперь его заливал свет, но лицо осталось неизменным. Это был Маэдос на троне, Маэдос возвышенный.

Он не встал, но пригласил ее присесть на табурет у его ног. Она обнаружила, что не может встретиться с ним взглядом, как не могла бы смотреть на полуденное солнце, поэтому ее внимание переходило с одной маленькой, совершенной черты на другую - на то, как его изящные пальцы обхватили ножку бокала с вином, или на драгоценное ожерелье на горле, или на форму его обнаженной лодыжки, опирающейся на край табурета.

"Леди Ольва Форстер, - сказал он, и его слова прозвучали как музыка. "Добро пожаловать в мои владения".

"Я не леди", - сказала она тихим, скрипучим голосом. "Я просто фермерша".

Он непринужденно улыбнулся в манере эльфов. "Мой отец Эрлкинг сделал достойных лордами Саммерсвелла, не так ли? А твой брат - один из Девяти, которые спасли нас всех. Если мне угодно возвысить тебя, то прими это с благодарностью".

Внезапный ужас охватил Ольву. "В сказках - рассказах - вы с ним поссорились. Он причинил вам боль!"

"Действительно. Он сбросил меня с этого самого места". Выражение лица принца стало непроницаемым, голос нейтральным, как будто он рассказывал старую сказку. "Я не возлагаю на тебя ответственность за его поступки, и хотя нам с ним нужно свести счеты, это очень незначительный вопрос. Через тысячу лет только песни будут помнить, кто был лучшим фехтовальщиком в тот день". Тень прошла, и он рассмеялся. Ольва тоже рассмеялась от облегчения.

"У моего сына тоже бывают неприятности из-за драк. Я извинялась перед соседями, судьями и священниками, но перед принцем - никогда. Мне жаль, что моя семья доставляет столько хлопот".

"Моя тоже, уверяю тебя. Ты не знакома с моей младшей сестрой".

"Спасибо, что спасли нас".

Его внимание переключилось на площадку внизу, вычленяя из толпы крошечную точку, которой была Торун. Это было нетрудно - дварфийка была похожа на крупинку темного песка на фоне звезд. "Не стоит благодарить меня - мой народ презирает тех, кто торгует кровью. Это одна из причин, по которой мы радуемся сегодня вечером. Вы, миледи, - другая. Прошло слишком много времени с тех пор, как у нас в последний раз гостили знатные люди из земель Саммерсвелла". Эльфийка протянула Ольве еще один бокал крепкого вина, от которого у нее закружилась голова.

"Хотелось бы только, чтобы ты прибыла более приятным образом, а не в качестве пленницы на корабле торговца кровью. Не так давно в этих землях царила великая дружба между эльфами и смертными - многие из моих придворных сражались при осаде Некрада бок о бок с твоим братом и его товарищами и многим обязаны героизму Девятерых. Но теперь Некрад попал под власть воров и мошенников, которые сеют раздор между друзьями. Как быстро все труды смертных портятся!" Маэдос задумался, глядя на сцену внизу, затем встряхнулся и, казалось, снова обратил на нее внимание. "Прости меня. Я избавил тебя от тени и рабства, а затем взваливаю свои собственные мелкие заботы! Такие вещи быстро проходят - не будем больше говорить о них сегодня. Сегодняшний вечер предназначен только для веселья".

"Благодарю вас, милорд, - повторила она, - но не думаю, что смогу остаться. Я иду искать своего сына, Дервина".

"В самом деле?" - спросил принц. "И что же с ним случилось? Почему ты так срочно ищешь его?"

Ольва пыталась собраться с мыслями. Каждый раз, когда она подбирала слова, глоток вина или взгляд принца снова рассеивали их. "Он... он сбежал. Он искал приключений, а потом... а потом его взяли в плен те же люди, которые заточили нас".

"Твой брат знает об этом?" Он говорил непринужденно, но это был не просто вопрос – она почувствовала, что обязана ответить, как будто правда была единственным, что могли произнести ее губы и язык в тот момент.

"Я не разговаривала с Альфом много лет".

"Боюсь, приключения сопряжены с опасностями, как цветение с появлением корней. И в нашем мире опасностей гораздо больше, чем чудес. Я знаю это – моим долгом было наблюдать за Заливом Слез и охранять моря от воинства Некрада на протяжении многих веков. Я повелеваю кораблями эльфов и извивающимися змеями, и пошлю охотников по следу твоего сына. А пока будь спокойна! Пусть не будет печали при моем дворе!"

С этими словами он встал, взял ее за руку и повел вниз по лестнице, на празднование внизу.

Сколько длился праздник, Ольва сказать не могла. Она помнила, как очередной бокал вина ударил ей в голову и она споткнулась. Эльфы подхватили ее и уложили в беседке из тростника. Она закрыла глаза, и неважно, спала она мгновение или день, или сто лет - все равно, проснулась она в том же водовороте веселья. Эти эльфы напоминали ей юных друзей Дервина в Священном лесу. Они были похожи на мечтательных детей, не обремененных заботами. Они запели, и она узнала мелодию - это была песня Эрлкингу. Ей приходилось слышать, как ее пели в Священном лесу жрецы, и там она звучала торжественно и благоговейно. Здесь же эльфы наполнили ее страстью и весельем. Некоторое время она лежала, погрузившись в песню и вызванные ею образы доброго Эрлкинга, стоящего на страже своего королевства и своих детей.

*

Ольва увидела Торун в другом конце зала и пробилась к нему сквозь толпу. На полпути один эльфийский лорд схватил ее и закружил в безумном танце, заявив, что хочет заняться с ней любовью этой же ночью на ветвях своего древа жизни. Он был очень красив и очень глуп. Ольва высвободилась из его объятий и пробиралась сквозь толпу, пока снова не нашла дварфийку.

На лице Торун блестели слезы.

"Что случилось?"

"Они хотят отослать меня прочь! Один из них сказал, что они отправляют заключенных с корабля обратно в южные земли, и что я отправлюсь с ними! Мы только что прибыли сюда, и я так многому хочу научиться. Они знают магию лучше всех, они научили вас, людей, но когда я спрашиваю их, они просто смеются и уходят танцевать!" Торун сжала кулаки и закричала на окружающих ее эльфов. "Пожалуйста, позвольте мне остаться и учиться!" Они продолжали танцевать, не обращая внимания.

"Мы спросим принца", - сказала Ольва. "Пойдем и найдем его. Он разрешит тебе остаться, я уверена".

Они стали искать Маэдоса. Его не было видно ни в верхнем зале, ни в одной из беседок, примыкавших к главному пиршественному залу, но один из более трезвых эльфов направил их обратно по дороге к пляжу. Они оставили пиршество позади, хотя песни следовали за ними через лес, как будто пели деревья жизни.

Они вышли на белый берег, где и высадились. Корабль Абрана был объят пламенем, и еще больше эльфов танцевали босиком на песке. Принц Маэдос стоял среди них, неподвижная точка, вокруг которой они кружили.

"Леди Форстер, - произнес он, - почему вы покинули пиршество? Неразумно с вашей стороны, смертной, разгуливать здесь ночью".

"Моей подруге Торун сказали, что вы намерены отослать ее".

"Я хочу остаться", - вызывающе добавила Торун.

"У нас не принято принимать гостей на острове. Это место может не показаться вам таковым, но это крепость, защищающая от врага, и хотя владыка Некрада пал, по ту сторону пролива все еще таятся опасности. Для тебя, как сестры одного из Девяти, мы делаем исключение - но решили ускорить возвращение твоей спутницы домой".

"Я не хочу домой", - сказала Торун. "Я хочу учиться магии".

Принц нахмурился. "Немногие среди эльфов, и никто здесь, на острове, не изучает магию так, как это делают смертные. Утомительно учить наизусть то, что для нас так же естественно, как речь. Здесь нет никого, у кого хватило бы терпения обучить тебя - а даже если бы и хватило, ни один дварф никогда не использовал звездную магию".

"В Саммерсвелле меня тоже никто не научит".

"В мире существует порядок, госпожа дварфийка. Возможно, ваш род не создан для изучения магии".

"Возможно". Торун сделала шаг вперед. "Но это не вам решать. Я просто хочу получить шанс".

"Пожалуйста", - попросила Ольва.

"Конечно, - сказал принц, и в темноте стала видна его ослепительная улыбка, - оставайтесь здесь столько, сколько пожелаете, вы обе! А когда будете готовы к отъезду, мы отправим вас туда, куда вы пожелаете".

"Спасибо", - сказала Торун. "А теперь, если здесь есть библиотека или что-то подобное..."

"Со временем, - отмахнулся Маэдос, - но сейчас нужно подумать о другом отъезде. И в самом деле, очень уместно, что вы здесь, леди Форстер. Я вспоминаю старый обычай вашего народа. Когда сын или дочь Эрлкинга посещают земли смертных, лорды Саммерсвелла представляют гостю осужденного узника, дабы тот проявил милосердие. Позвольте мне оказать вам ответную честь".

"Что вы имеете в виду?"

"Следуйте за мной!"

Маэдос провел их немного по песку к рощице искривленных деревьев, сгорбившихся от постоянного ветра с моря. Роща стояла в луже солоноватой воды, густо заросшей тростником. Волны набегали на берег и посылали рябь в эту бухту. С ветвей свисали лианы. Ольва разглядела массивную фигуру капитана Абрана, стоявшего по колено в воде, и сначала не могла понять, жив он или мертв. У упавшего священника на шее была петля из лозы.

Увидев приближающуюся Ольву, он ухватился за лозу и стал звать ее.

"Скажи им, что я не причинил тебе вреда! Я хорошо с тобой обращался!"

"Ты не был так добр ко мне", - заметила Торун.

"У меня не было выбора!" - умолял Абран, - "Я ничего этого не выбирал!" Он задыхался. "Это душит меня!"

"Что же это будет?" - спросил Маэдос. "Должен ли он жить или умереть?" Принц поднял руку, и лоза сомкнулась на Абране. Он задыхался, как Бор в тени Фоссвуда. Мысль о том, что она обладает такой властью, привела Ольву в ужас: держать на волоске жизнь человека и знать, что одно слово в любую сторону может погубить или пощадить его. Кто она такая, чтобы отвечать на такой вопрос? Она не могла выбирать.

"Он... он священник", - ответила Ольва. "Он сказал мне, что он священник, а священника Заступников обижать запрещено!"

"Священник. Это правда, вор?"

"Да! Да!" Абран задыхался.

Лицо Маэдоса стало серьезным, а в глазах появился странный огонек. Он снова поднял руку и заговорил более сурово, чем Ольва слышала раньше. Он отдал команду пустому воздуху. "Заступники, услышьте меня. Именем моего отца я говорю: этот смертный недостоин вашего милосердия, недостоин вашей заботы, недостоин вашей защиты. Отрекитесь от него!" Абран громко застонал, словно слова принца ранили его.

"Этот смертный больше не священник. Я спрашиваю еще раз - заслуживает ли он жизни? Мне он кажется недостойным. Он жесток и бессердечен. Он убивал ради наживы. Он крадет у Некрада и состоит в сговоре с еще большими ворами. Он причинил боль тебе и твоим близким, Ольва. Он должен умереть?"

Всю свою жизнь она пряталась в Эрсфеле, боясь опасностей внешнего мира. Теперь одна из этих опасностей была в ее власти, и она имела над ней власть. Абран обидел Торун, он служил тем, кто захватил Дервина. Он был вором, а еще хуже - торговцем кровью. Он заслуживал смерти, не так ли? Он заслуживал осуждения. Но от одной мысли, что именно ей придется выносить этот приговор, ее передернуло. Кто она такая, чтобы судить этого человека?

"Я... я не хочу такой чести. Возможно, вам приятно называть меня леди, и я знаю, что вы делаете это, чтобы похвалить моего брата, но я не хочу, чтобы кто-то жил или умирал по моему слову. Вы - принц этой земли, а значит, вам и судить".

"Тем не менее, - сказал Маэдос, - выбор за тобой".

Абран попытался заговорить, но удушающая лоза прервала его.

Она должна быть милосердной. Она хотела быть милосердной. Но кто–то, возможно, даже принц Маэдос, прямо здесь, на этом самом пляже, однажды проявил милосердие к Бору. Милосердие без искупления является пустым звуком; это вера в то, что доброта будет вознаграждена. Возможно, когда-то она и смогла бы обрести такую веру, но не сейчас. Если она будет милосердна к Абрану, то как может быть уверена, что он не причинит вреда кому-то другому?

Если бы Люльф Мартенс или Бор были здесь в ее власти, она бы не колебалась.

Она покачала головой, но не смогла заставить себя произнести эти слова. Вместо этого заставила себя смотреть, как нога Абрана стучит по песку, и, дрогнув последний раз, замирает. Лоза отпустила труп, и он безвольно упал на землю.

Маэдос повернулся к Ольве. "Может, вернемся к празднеству?" Его мрачное и надменное поведение исчезло, и он снова стал веселым эльфом, который спас ее, но теперь его веселье казалось ей неприятным, как будто он насмехался над ней за то, что она чувствовала тяжесть принятого решения.

"Нет", - сказала Ольва. "Мы... мы должны похоронить его".

Принц рассмеялся. "Поступай так, как требуют обычаи твоего народа. Когда закончишь, позови, и один из моих сородичей отведет тебя в место, где ты сможешь найти покой". Он скрылся в лесу.

Торун ничего не сказала, но помогла Ольве отнести тело Абрана на небольшое расстояние от берега, где змеи не смогли бы добраться до останков. На острове не было Священного леса, но они вырыли неглубокую могилу в рыхлой почве. Торун притащила камень на место, чтобы отметить могилу, и нацарапала на нем изображение грааля– чаши мудрости - знак Заступничества.

"Ты называла его благочестие бесчестным, - тихо сказала Ольва.

"Я не хочу, чтобы он меня преследовал. Он может иметь свою историю, если это поможет ему спокойно спать."