Грубые руки схватили Ольву, развернули и прижали к кровати. Она сопротивлялась изо всех сил, ее охватила животная паника. Ее локоть попал одному из мужчин в лицо. Что-то поддалось, и кровь брызнула на нее.

"Тьфу!" - выругался он. Потом он оказался на ней, и страх заполнил ее настолько, что ей показалось, будто в ее теле больше нет места, и она наблюдает за всем этим как бы через грязное окно. Фигуры двигались в полумраке догорающего очага. То, как двигался нападавший, ужасно напомнило ей Томада на ферме в Эрсфеле, как он связывал свинью, прежде чем забить ее. Быстрые, отработанные движения. Видимо он и раньше проделывал это с другими людьми, поскольку, несмотря на все усилия Ольвы, она даже не замедлила его.

Ку яростно лаял, так громко, что сотрясались небеса. Кто-то - Бор! - схватил его за ошейник и потащил вниз по лестнице. Другие нападавшие бросились на Торун. Она закричала от ужаса и не сопротивлялась, когда к ее горлу приставили нож.

Затем они помчались по улицам, грохоча по скользким от дождя булыжникам, словно падали в какую-то черную бездну. Ольва слышала, как вдалеке затихает отчаянный лай Ку, когда повозка уносила их прочь от таверны. Улицы Эллспорта представляли собой темную пропасть. Они проехали под каменной аркой во двор, а оттуда их завезли в какое-то здание. Склады и мастерские, говорил Бор.

Она разглядела ящики и коробки, штабеля товаров. Бочки с пивом и соленой свининой, мешки с зерном, тюки шерсти. Склад.

И людей, сбившихся в кучу и испуганных, склонивших головы. Ряды людей, связанных вместе. Цепи и клетки. Она вспомнила рассказы Бора о продаже крови эльфам-вампирам.

О, Заступники. Так ЭТО склад. Она повертела головой, пытаясь разглядеть что-нибудь, молясь и боясь увидеть лицо Дервина, но сына не было видно. Она попыталась освободиться от пут, удерживающих ее запястья и лодыжки, но добилась лишь того, что грубая веревка врезалась в кожу.

Повозка остановилась, и возница спешился. От лошадей шел пар, запах конюшни смешивался со зловонием тюремных камер, рядом гниющие водоросли и морская соль. На мгновение в задней части фургона показался охранник, заглянул внутрь и снова исчез.

Ольва подползла к задней части фургона, опираясь на локти и плечи. Ее сердце колотилось от ужаса, что охранник вернется и найдет ее.

Она замерла. Снова голос Мартенса, разговаривающего с другим мужчиной.

"Их нельзя трогать, понятно? Ни в коем случае не портить".

"Не оскорбляй меня, Мартенс. Тебе не мешало бы помнить, с кем ты разговариваешь. Я не один из твоих головорезов. Я обеспечу их безопасность. Кто же она тогда, если не для пиявок?"

"Не бери в голову. Это исходит от самой Госпожи, понимаешь?"

"Если это так важно, почему бы тебе не привезти их самому?"

"Потому что ты мне нравишься, Абран. А дварфийка, как мне сказали, из богатой семьи и за нее можно получить определенный выкуп. Можешь оставить ее себе в качестве бонуса. Я даже не буду брать с тебя плату за поиск".

"А куда я доставлю остальных? Ты сказал, чтобы я обращался с ними как с пассажирами, а привез их сюда как груз. Куда они направляются?"

Осмелев, Ольва приподнялась и заглянула через борт повозки. Там, не далее чем в десяти футах от нее, сидел Люльф Мартенс. Сгорбившись над письменным столом, он выводил тонким пером какие-то буквы на странице. Буквы исчезали, как только он их писал, оставляя бумагу пустой. Он использовал ее нож в качестве пресс-папье, чтобы сохранить страницу ровной. Рядом с ним стоял еще один мужчина, седобородый и широкогрудый. Обоих мужчин сопровождали вооруженные охранники; Ольва узнала еще одного из людей Мартенса из Фоссвуда. Стражники настороженно следили друг за другом, положив руки на рукояти мечей.

"О, ваше прибытие будет отмечено", - сказал Мартенс. "Не беспокойся об этом. Просто убедись, что готов отплыть с утренним приливом".

"Я сам проложу свой курс. Тебе тоже не мешало бы помнить свое место. Я слышал, что она не слишком довольна тобой". Абран сделал шаг вперед, возвышаясь над Люльфом. Люди Мартенса ощетинились, но торговец остался невозмутим. Он доцарапал сообщение, затем сложил бумагу и запечатал ее. Вдавил свой перстень в мягкий красный воск, чтобы сделать оттиск, а затем передал Абрану.

"Передай это Госпоже, когда прибудешь". Он подбросил в воздух нож Ольвы, поймал его и сунул в карман.

"Что это?" - подозрительно спросил Абран.

"А то, Абран, что ты, как никто другой, должен знать, что некоторые вещи доступны только посвященным. Утренний прилив, и никакой ошибки".

Когда матросы втащили Ольву и Торун на борт корабля, над восточным горизонтом забрезжил рассвет. Ольва не сопротивлялась – какие бы опасности ни таило в себе это путешествие, оно, по крайней мере, вело ее по той же морской дороге, по которой следовал Дервин. По морю они доберутся до Некрада за несколько дней, а не за недели, которые потребовались бы на путь по суше.

Эллспорт остался позади, когда синие паруса поймали ветер. Дорога на запад черной нитью тянулась вдоль побережья. Они оставили позади и Эллспорт, и Саммерсвелл, и все, что Ольва когда-либо знала. Палуба ходила ходуном под ее ногами, и каждая морская волна напоминала ей, что больше нет ничего определенного, ничего твердого.

Капитан этого корабля был тем самым человеком, которого она видела вечером, разговаривающим с Мартенсом. Тогда он показался ей меньшим негодяем, чем Люльф Мартенс, и Ольва позволила себе понадеяться, что он не совсем злодей. Он стоял у перил, совершая ритуальное подношение вина и свечей. Двигаясь с ужасающей торжественностью, опрокинул чашу-грааль с вином, затем зажег огарок свечи и положил его в маленькую резную лодочку, размером меньше ладони.

"Благословенные, - молился он, - присмотрите за нами и пошлите попутный ветер. И если наш судный день близок, заступитесь и измените нашу судьбу".

Он передал лодку мальчику - младше Дервина, подумала Ольва. Тот взял лодку, спустился по веревке, спущенной в мутную воду, и поставил маленькое суденышко на воду, оно закачалось на волнах утреннего прилива.

"Бесполезно, - пробормотал стоявший рядом матрос. - Что нам нужно, так это киль, испещренный рунами и колдовские паруса. Настоящая магия". Но голос его был тихим.

Ольва же, своими разбитыми в кровь губами, вознесла свою молитву Заступникам. "Берегите Дервина, - прошептала она. "Храните его. Храните его, пока я не найду его".

Для себя у нее не осталось молитв.

Капитан повернулся к двум пленникам. "Зовите меня Абраном. Безопасность этого корабля - на моем и их попечении, - сказал он, кивнув в сторону маленькой лодки со свечой, - но ваша безопасность - зависит только от вас. Люльф Мартенс сказал мне, что вас нужно доставить в Некрад и не причинять вреда. Я могу приковать вас в трюме как груз на время переправы. Это будет не очень приятно для вас, но вы будете в безопасности. Или, если вы дадите мне слово, что не попытаетесь делать глупостей, я посажу вас в каюту и буду обращаться с вами как с пассажирами. Смотрите, мы привезли с "Черной рыбы" все, что могли, из ваших вещей". Один из людей Абрана, длинноволосый парень из Малладейла, крупный и мускулистый, подошел с мешком через плечо. Из одного конца мешка торчала трость Ольвы. "Боюсь, только не собака. У зверя были зубы. Но даете ли вы мне слово?"

"Ответь мне на один вопрос, и я поклянусь", - сказал Ольва. "Мартенс взял в плен и моего сына Дервина. Знаешь ли ты, что с ним стало? Он тоже на борту?"

"Вы двое были единственными, кого Мартенс выделил для особого обращения. Об остальных он не сказал ни слова. Но поклянись, и я посмотрю, есть ли среди них твой сын".

"Я клянусь", - поспешно сказала Ольва. Похоже, слишком поспешно, ибо капитан нахмурился.

"Клятва, данная легкомысленно, не скрепляет никаких обязательств. Поклянись как следует, и я попрошу,чтобы Заступники засвидетельствовали это".

"Значит, ты жрец, - усмехнулась Ольва, - раз взываешь к Заступникам?"

"Да. Когда-то я был солдатом, теперь - преступником, но в первую очередь и всегда буду жрецом Заступников. И здесь они по-прежнему говорят со мной. Я знаю, что, несмотря на все мои грехи, я все еще пользуюсь их благосклонностью". Он пробормотал молитву под нос. "А теперь поклянись".

"Я клянусь именем моего брата, - сказала она, - самого Ламмергейра. Клянусь Альфриком Ламмергейром, что не попытаюсь сбежать, если ты приведешь меня в Некрад. И пусть святые Заступники поразят меня, если я лгу".

В отличие от стражников в башне Лиги, в глазах Абрана не было ни презрения, ни неверия. "Я немного знал Ламмергейра. Он достойный человек. Он спас мне жизнь, когда отродье из Ям поймало меня во время осады". Абран закатал рукав, показав старые, сморщенные шрамы, оставленные гигантскими клыками. "Но Ламмергейр, как я слышал, ушел из Некрада. Говорят, он бродит в диких землях".

"Он был в Хайфилде не далее как две недели назад", - ответила Ольва. "Мой сын отправился на его поиски и попал в лапы Мартенса".

Абран кивнул. "Я тебе сочувствую, но я подчиняюсь не Ламмергейру. Тем не менее, его именем можно поклясться, это верно. Я провожу вас в Некрад в целости и сохранности и лично доставлю к Госпоже". Казалось, он собирался сказать еще что-то, но один из членов команды прервал его.

Госпожа. Люльф Мартенс упомянул это имя прошлой ночью, и оно заставило Ольву подумать о какой-то королеве подземного мира. Ольва представила себе страшную эльфийку-колдунью, холодную и жестокую.

"Капитан?" Матрос из Малладейла порылся в мешке с их вещами и вытащил магический камень, который Ольва забрала у стражника Мартенса.

"Это я возьму, - сказал Абран, - в качестве частичной оплаты". Он вытащил меч и положил камень в реликварий, встроенный в рукоять.

"И это, - сказал моряк. Он протянул несколько книг Торун.

Абран изучил их, и его лицо потемнело. "Это запрещенные тексты, - сказал он, - изучение магии ограничено, и, что еще хуже, там есть упоминания о нечестивой силе земли. Это... это ты не можешь взять с собой". Он передал книгу обратно малладейльцу. "Выбрось их за борт".

Торун завизжала. Ольва попыталась удержать дварфийку, но Торун вырвалась и бросилась вперед, опрокинув обоих мужчин. Она схватила свою книгу и побежала. Ей удалось почти добежать до перил, прежде чем матросы схватили ее и оттащили назад. Они вырывали книги у нее из рук и забавлялись тем, что уничтожали их, вырывая страницы и бросая их чайкам, или пинали книгу вверх-вниз по палубе, пока у нее не ломался корешок. Страницы развевались на ветру, а Абран бесстрастно наблюдал за происходящим.

Малладейлец поднял Торун. "Я слышал, что дворфы не умеют плавать, а опускаются прямо на дно".

Абран медленно поднялся на ноги и своей ужасно медленной, торжественной походкой направился через палубу к Торун.

"Не трогайте ее!" - умоляла Ольва.

"Я обязан доставить тебя в Некрад. Дварфийка - другое дело", - мрачно сказал Абран. "Я не могу позволить себе отвлекаться, когда мы будем пересекать Залив Слез. Я хочу избавиться от нее. Дварфы приносят несчастье".

Взгляд Ольвы остановился на юноше с огарком свечи. "Ты сказал, что ты жрец. Говорил, что все еще общаешься с Заступниками. Как нам может не повезти, если они за нами присматривают? Или ты лгал, когда говорил, что верен?"

"Отпустите ее", - приказал Абран. Матросы отпустили Торун. Гномка бросилась за последними листами своей книги, отчаянно хватаясь за них.

Абран поднял меч и активировал магию камня. С острия меча сорвалась молния и настигла Торун в прыжке. Дварфийка упала, корчась, на палубу.

"Она может остаться, - сказал Абран, - но если она снова бросит мне вызов, я не буду так снисходителен".

Каюта была тесной, в ней было мало мебели, кроме двух узких коек, но Ольва догадалась, что это гораздо лучше, чем условия на палубе внизу. Она мельком увидела живой груз судна – десятки несчастных заключенных, ютившихся в зловонной нижней части корабля. Бор предупреждал, что Мартенс и ему подобные торгуют кровью для эльфов-колдунов.

Матросы положили избитое тело Торун на нижнюю койку и удалились. О чем только думала дварфийка, нападая на своего похитителя? Книги, конечно, были ценными вещами, но сокровища дварфа пропали, и их было не вернуть. Однако Ольва не могла не восхищаться ее мужеством.

Она нашла тряпку и маленький кувшинчик с водой и осторожно промокнула окровавленное лицо Торун. Это напомнило ей о том, как она обрабатывала раны Дервина после того, как он попадал в беду дома.

Она стерла каплю крови с шеи Торун, и ее мысли вернулись к Бору. Она также лечила его раны в Фоссвуде. В песнях говорилось, что именно так Девятеро приручили Зверя Лата – они впервые проявили к нему доброту и были вознаграждены преданностью. Она проявила доброту к Бору, а он предал ее! Она выместила свою злость на тряпке, сжимая ее, как шею курицы. Ей хотелось, чтобы ее руки были испачканы кровью Бора, а не бедной Торун. Глупо было путешествовать с Бором. Ольва проклинала себя за то, что позволила страху перед Дорогой взять верх над собой. Старые обычаи, основанные на заповедях Заступников, запрещали покидать родину без веской причины, и в этом была великая мудрость. Если бы Дервин послушался этого обычая, они все еще были бы в безопасности дома в Эрсфеле.

Торун зашевелилась и что-то пробормотала себе под нос по-дварфийски. Она отмахнулась от влажной ткани и снова погрузилась в бессознательное состояние.

Ольва откинулась на спинку стула и уставилась на лицо дварфийки. Она знала Торун всего несколько дней, но уже чувствовала близость с ней. Она слышала, что в дороге быстро завязываются дружеские отношения, и что они крепки. Общие опасности и трудности способствуют сближению.

Конечно, в Эрсфеле были люди, которых Ольва знала всю свою жизнь, но если она никогда больше их не увидит, ей будет все равно. Возможно, именно одиночество Дороги породило такую дружбу – кроме горстки дальних родственников и еще нескольких человек в Хайфилде, Ольва никого не знала во всем мире. Здесь она была одна, чужая всему миру. Здесь она могла быть кем угодно, если бы захотела. В Эрсфеле она была вдовой Галвина Фостера, последней из рода Длинного Тома, предостережением о равновесии весов судьбы, трагедией. Здесь ее никто не знал. Здесь Альф не был Альфом, не был здоровяком, он был сэром Ламмергейром из Девяти, героем Некрада.

Однако кровные узы сохранялись. Кровь важнее всего остального. Даже если бы она взяла другое имя и вела другую жизнь, она все равно оставалась бы матерью Дервина и сестрой Альфа. Когда мальчик родился, она помнила, как Галвин убаюкивал его, читая строчки из книги Форстеров. Семья Форстеров была далека от аристократии, но они состояли в дальнем родстве с лордами Саммерсвелла, много поколений назад, и Галвин помнил их всех. Он так гордился тем, что у него есть сын, каждое поколение - звено в цепи, уходящей в забытое прошлое и непостижимое будущее. Это давало ему ощущение места, комфорта.

Она встала и прошлась по маленькой каюте, чувствуя, как палуба то вздымается, то опускается под ней. Каждая накатывающаяся волна, каждый порыв ветра, сотрясавший лодку, уносили их все дальше на север, навстречу судьбе, уготованной им Люльфом Мартенсом.

"Почему ты не вернулся домой, Альф?" - прошептала она вслух. Если бы Альф вернулся домой, а не послал Бора, она никогда бы не потеряла Дервина и не оказалась бы в этой камере. Но Альф предпочел своих друзей, а не ее, выбрал своих товарищей по Дороге, а не кровных родственников. Он вернулся к Девяти и снова отправил домой в Эрсфель только печаль.

"Я должна была догадаться", - сказала себе Ольва. "Я знала. Я была дурой. Все говорили мне, что Бору нельзя доверять. Но я слишком боялась идти одна". Она в отчаянии впилась ногтями в ладони, сжимая руки.

" . . . Ламмергейр. . . " - донесся слабый шепот с койки. Глаза Торун были полуоткрыты.

"Шшш. Отдыхай."

"Я отдыхаю. В постели", - прошептала Торун. "Воды?"

Ольва дала ей отхлебнуть из кувшина. Из-за крена корабля половина воды пролилась на рубашку дварфийки. Торун закашлялась, вытерла рот и слегка приподнялась. "Ламмергейр доверял Бору, - сказала она, - так что если ты дура, то и он тоже".

Ольва насмешливо хмыкнула. "Альф никогда не был лучшим знатоком того, кому стоит доверять. Когда мы были молоды, его легко было сбить с пути. Я не знаю, как часто другие дети доставляли ему неприятности - а потом он злился, и кому-то становилось больно. Но что-то говорит мне, чтобы я не беспокоилась о Боре". Она забарабанила пальцами по деревянной раме кровати. "Он хотел ограбить тебя. В ночь после того, как ты спасла нас - после того, как ты спасла ему жизнь! - он хотел украсть все, что можно, из твоего лагеря и убежать в ночь. Я должна была увидеть в нем того, кем он был".

"Моя семья была бы ему благодарна", - сказала Торун. "Они пытались сделать все возможное, чтобы заставить меня отказаться от занятий магией. Они называли меня глупой, инфантильной и сумасшедшей. Магия не для дварфов. Если бы он забрал мои книги, записи и все остальное, тогда..." Она пригладила волосы, которые все еще были взъерошены после удара молнии. Осторожно пощупала обожженный участок на боку и поморщилась. "Может, не стоило его останавливать?"

"Не говори глупостей. Ты имеешь такое же право, как и все остальные, исполнять желания своего сердца".

"Если бы все так поступали, мир бы развалился. Так мне говорили в Дварфхольте", - пробормотала Торун. Ее голова откинулась на тонкую подушку, как будто она потерпела поражение. "Преследовать мечты - удел очень немногих".

"Не знаю. Может быть, осознание того, что у тебя есть сердечное желание, оправдывает стремление к нему". Ольва потерла виски. "Не знаю, было ли у меня когда-нибудь свое собственное. Когда у тебя есть ребенок, его мечты становятся твоими". Даже когда она говорила это, в ее голос закралось сомнение. "Все, чего ты хочешь, это... это сделать так, как лучше для него".

Дварфийка фыркнула. "А что ты будешь делать, когда найдешь Дервина?" спросила Торун, невнятно выговаривая слова. Ее глаза были затуманены. Ольва присела на койку дварфийки и снова приложила к ушибленной голове смоченную водой тряпку. Она оценила то, как дварфийка говорила, ее уверенность. Когда ты найдешь его, а не если. Бор сказал бы "если".

"Если бы мы нашли его в Фоссвуде, я бы отправил его домой в Эрсфель. Я бы содрала с него кожу живьем. Наказала бы его так, чтобы он больше не смел ступить за пределы долины". Ольва пожала плечами. "А сейчас... Я не знаю".

"Моя семья никогда не преследовала меня. Они мешали мне учиться. Они забрали мои записи и камни, которые я купила. Они требовали, чтобы я вела себя хорошо. Они пытались отправить меня в... женский монастырь, я полагаю, ты бы назвала это так. Или в сумасшедший дом. Место, куда отправляют провинившихся детей из респектабельных семей, чтобы скрыть свой позор. Но после того, как я вышла из ворот Дварфхольта, все было кончено. Они не погнались за мной и никого не прислали, чтобы вернуть меня домой. Все, что их волнует, - это их положение в Дварфхольте".

А Ольве был дорог Эрсфель? Она прожила там всю свою жизнь и никогда не знала другого места. Конечно, в деревне было много мест, которые ей нравились. Весной во дворе раздавалось возбужденное блеяние новорожденных козлят. Поздней осенью сквозь священный лес пробивались лучи слабого света. Сидеть у очага холодным зимним вечером, зная, что в кладовке все в порядке и есть запас дров, - но больше всего она ценила в деревне ее предсказуемость. По дороге из Хайфилда мало кто ходил, а после войны долину не тревожили никакие чудовища.

Что это было для нее - дом или убежище? А что было для Дервина?

"Скорее всего, моя семья права", - сказала Торун. "Я потратила годы на поиски магии, но сейчас я не ближе, чем когда начинала. Во мне нет магии. Но, думаю, оно того стоило, стоило всего этого стыда и всей работы, чтобы хоть раз увидеть, как творится настоящая магия. Увидеть, как мастер Блейз произносит одно из великих заклинаний! Увидеть... увидеть чудеса... "Ее темные глаза закрылись.

"Альф прислал мне деньги", - сказала Ольва. "Мне не нужна его благотворительность. Но если у нас когда-нибудь будет возможность, я попрошу его об одолжении: поговорить с Блейзом от твоего имени. В песнях говорится, что Блейз - великий волшебник, и все знают, что он поссорился с Колледжем в Саммерсвелле. Уверен, он поможет тебе".

Торун была в полудреме и ничего не ответила, но на ее избитом лице расплылась самая широкая ухмылка, которую когда-либо носил дварф.

Ольва тихонько забралась на верхнюю койку. Она прислушивалась к незнакомым звукам ветра и волн, к жуткому скрипу корабля. Эрсфель был твердой землей и прочными стенами, а этот корабль - хрупкой связкой веток, плывущей по бездне. Она натянула на себя тонкое одеяло и попыталась уснуть, но сон не приходил. Она ворочалась, думая о том, что станет с ними в Некраде, и о том, где Дервин может быть в диком море. Она пинала одеяло, скучая по успокаивающей тяжести Ку.

"Спи, человек", - мечтательно пробормотала Торун.

"Я не могу".

"Попробуй... травмировать голову. Очень хорошо помогает", - пробормотала дварфийка.

"Что было в твоих книгах?"

"Звездные карты. Карты земных течений. Магнитные камни. Магия... Миром правят невидимые силы, только одни люди могут их видеть и повелевать ими, а другие - нет. Тайные силы, которые только и ждут, чтобы их разбудили правильным словом".

"А если бы ты могла, если бы знала эти слова, что бы ты сделала с магией?"

Несколько мгновений дварфийка молчала, и Ольва заподозрила, что она снова заснула. Но Торун начала тихим голосом:

Вначале мир создали могучие великаны. Они были настолько могущественны, что с легкостью могли творить чудеса. Один из них зарылся руками в землю и воздвиг горы, другой наполнил яму океаном. Они создавали вещи из любви к творчеству, не задумываясь заранее и не сомневаясь в последствиях. Они создали солнце, потому что им было холодно, и ночь, потому что они устали. Главного из великанов звали Аз, и он был величайшим, потому что придумал называть вещи и говорить о них. Сначала он назвал себя, потом произнес свое имя, а потом запел о своем великом замысле, и остальные великаны подхватили. Они сформировали весь мир, каким мы его знаем; они вырезали берега и посадили леса, построили горы и вырыли долины. Многое было создано в те дни после первого рассвета.

Но другие великаны обленились и состарились. Один за другим они легли. Земля покрыла их, и тьма поглотила их, и Аз сложил камни на их могилах. Теперь он был совсем один, и мир погрузился в тишину.

Аз не отчаивался. Он изобрел руны, чтобы запомнить имена своих друзей, а затем выкопал драгоценные камни и бросил их в ночное небо, чтобы нарисовать руны среди звезд. Со временем Аз обнаружил, что на гниющих трупах других гигантов стали расти новые гиганты, и из них вырастил новое поколение соратников, чтобы продолжить свою работу. Однако эти новые гиганты никогда не видели старого мира, бесформенного хаоса перед рассветом, где ничего не существовало. Они знали только о мире, созданном Азом и другими первыми гигантами, и, хотя были совершенными мыслителями и ремесленниками, они могли строить только на фундаменте, заложенном их старшими братьями. А поскольку их амбиции были меньше, то и размах и рост тоже.

Со временем и эти гиганты отложили свои инструменты и уснули под камнями, оставив Аза в полном одиночестве. И снова с помощью своей магии он вырастил третье поколение гигантов из гниющих останков второго и обучил этих новых помощников своему ремеслу. Но Аз видел, что эти новые гиганты были еще меньше, чем те, что ушли раньше, и что, хотя в их сердцах горела та же любовь к ремеслу, они тоже были ограничены уже проделанной работой.

Так продолжается цикл с того дня и по сей день. Теперь прежние великаны стали очень, очень маленькими, и смертные называют нас дварфами, маленькими людьми. И они правы в этом – мы, дварфы, не можем надеяться сравняться с творениями древних, как бы сильно ни старались.

Но мы помним, что в наших жилах течет кровь великанов.

"Это печальная история", - пробормотала Ольва.

"Я уже слышала, как люди говорят такое, - сказала Торун, - но я не считаю так. По-моему, это вызов. Если я сделаю то, чего не делал еще ни один дварф, то стану равна любому из великанов древности".

"А что случилось с Азом?"

"Он ушел. Говорят, что он наблюдает за нами".

"Как Заступники. Они следят за нами". Корабль покачнулся от набежавшей волны, и Ольва почувствовала приступ паники. Рассказы о жрецах всегда успокаивали ее, особенно в годы после смерти Галвина, когда Дервин был еще маленьким мальчиком. Ее дом в Эрсфеле находился недалеко от деревенского святилища, и ей нравилась мысль, что там живут добрые духи, охраняющие ее сына от бед. Но в открытом океане таких духов не было.

"Не над дварфами", - поправила Торун. Ее голос показался Ольве доносящимся издалека. "Легенда гласит, что Аз постоянно размышляет о своей работе и работе своих учеников. Он не может решить, стоит ли сохранять этот мир, или ему следует смести все и начать сначала".

Плеск волн навел Ольву на мысль о гигантской руке, протянувшейся с неба, чтобы подхватить их корабль, но она не могла сказать, пытается ли та удержать судно на плаву или опрокинуть его.