О том, что произошло в лесах Альмеры, у стен древнего монастыря Марека и Симеона, несомненно стоит рассказать. Даже в нынешнее время, богатое благородными людьми и достойными поступками, подобные события — редкость.
Третий день пылал лесной пожар, возникший в ходе сражения на старой флисской дороге. Северяне применили огонь лишь затем, чтобы посеять панику в рядах вражеской пехоты. Они не ставили целью погубить весь Бобровый лес и уничтожить десятки деревень, рассеянных в чаще. Северяне полагали, что огонь упрется в ручей перед их позициями и со временем погаснет. Однако ручей оказался слабой защитой от пламени. Ветер швырял через него листья, искры, горящие ветки. Тут и там занимались новые очаги пожара, которые следовало немедленно гасить. Одержав победу, агатовское войско просто не смогло уйти от ручья: отбив нападение альмерцев, оно отражало теперь атаку стихии.
Ближе к полудню следующего после битвы дня ветер сменился. Дымная Даль словно вдохнула ночью — и теперь выдохнула поток мощного северного ветра. Он оттеснил пожар от ручья, кайры получили возможность уйти. Однако бессонная ночь и сражение с огнем утомили бойцов. Маршировать с полной скоростью было невозможно. Проделав неспешным ходом около десяти миль, войско встало на лысом холме между двух деревень. Решено было отдохнуть как следует и на рассвете со свежими силами выступить в направлении Флисса.
Деревенские жители пришли в ужас от приближения кайров. Женщины и дети попрятались в лесу, самые отчаянные из мужиков вооружились топорами в надежде отстоять свои пожитки. Конечно, отборные иксы герцога Ориджина и не подумали грабить этих бедолаг. Кайры лишь потребовали воды и овса для коней, за который уплатили надлежащим образом. К тому же, в составе агатовского батальона оказались и альмерские рыцари, что сильно расположило мужиков к этому воинству. Ночью, когда беда постучалась в ворота, деревенские жители рискнули обратиться за помощью к солдатам:
— Славные рыцари, во имя Праматерей и Праотцов, защитите! Лес горит!
Дозорные северян уже и сами видели: проклятущий пожар вновь разгорелся из угольев, а ветер вновь сменился — и гонит волну огня прямиком сюда, к деревням и воинскому лагерю. Офицеры собрались на совет, чтобы принять непростое решение. Можно поспешно сняться и выступить на Флисс — но тогда огонь последует за армией по пятам, изматывая и подвергая постоянному риску, а деревни будут сожжены. Можно задержаться и попробовать погасить пожар — но на это уйдут по меньшей мере сутки. Армия прибудет во Флисс позже расчетного срока. Большинство офицеров северян высказалось за первый вариант, но командир вымпельной роты Гордон Сью и полковник Дольф Эрроубэк, и святая мать Корделия настаивали на втором. Особенно веско прозвучало слово Эрроубэка: «Это наш, альмерский лес. Мы помогаем вам не затем, чтобы вы жгли наши земли. Решите уйти — уйдете без нас!» Батальон остался и вместе с жителями деревень вступил в борьбу с огнем.
А в семи всего лишь милях от того места находилась обитель Марека и Симеона. Пожар подступил и к ней. Древний монастырь с богатейшим собором, дивными фресками и иконами оказался под угрозой гибели. Подобно сельским мужикам, монахи тоже стали искать помощи. Они знали, что неподалеку, на дороге Алеридан — Флисс, занимает укрепленную позицию батальон Боевого братства Вильгельма. Слуги Марека и Симеона обратились за помощью к собратьям по вере. Так и получилось, что батальон герцога Ориджина и батальон приарха Альмера тушили один и тот же пожар. Их разделял зазор меньше чем в одну милю. В этом зазоре огонь, не сдерживаемый никем, успешно набирал силу. Оба командира одновременно послали туда отряды — и воины приарха столкнулись нос к носу с кайрами.
Каждый воин схватился за оружие, изотовившись к атаке. Исход битвы нельзя было предугадать: рядом бушевал огонь, случайный порыв ветра мог погубить как северян, так и альмерцев. Но, видимо, сами Праматери вмешались в события. Офицерам отрядов хватило мудрости, чтобы не начать бой, а устроить переговоры. Вильгельминцы позвали своего командира батальона, кайры — капитана Гордона Сью и святую мать Корделию. Противники дали друг другу слово чести: они выдержат перемирие до момента, когда пожар будет потушен, и еще четыре часа после. В течение суток кайры и монахи Вильгельма вместе боролись с огнем. Северяне рубили деревья и тушили пламя, монахи носили воду, копали рвы. Если бы одна из сторон решила нарушить слово и внезапно атаковать — вторая была бы уничтожена. Но и те, и другие остались верны обещанию.
С переменой ветра огонь отступил, но теперь все знали о коварстве пожара. Солдаты продолжили трудиться: вырубили полосу деревьев, создали широкую просеку, вдоль которой прокопали ров. Такую преграду пожар уже не смог бы преодолеть. Лишь тогда командиры частей отсалютовали друг другу и объявили отбой. Северяне отошли в сторону Флисса, монахи — на свою исходную позицию. А жители деревень в Бобровом лесу с тех пор не уставали рассказывать, как два батальона лютых врагов объединились, чтобы вместе спасти их от пожара. Особую радость у рассказчиков и слушателей вызывал тот факт, что ни лично приарх, ни лично герцог Ориджин не участвовали в событиях. Даже имя святой матери Корделии постепенно стерлось из легенды. Этот случай вошел в историю, как пример благородства, проявленного не великими лордами, а простыми солдатами и офицерами.
Как это часто бывает, человек, поступивший достойно, не раз и не два пожалел о своем поступке. В данном случае речь о капитане Гордоне Сью Роуз. Что бы ни говорили мать Корделия и полковник Дольф, Гордон Сью мог приказать — и иксы ушли бы к Флиссу, наплевав на пожар. Но капитан пожалел жителей деревень, да и сам Бобровый лес — роскошный, светлый, богатый зверьем. Теперь войско на день отставало от срока.
— Вы нарушили план герцога, — сказал Гордону Сью барон Айсвинд. Барон был агатовцем и имел в жилах достаточно льда, чтобы произносить такие фразы подходящим тоном.
— Милорд на моем месте поступил бы так же.
— Он может позволить себе отступать от плана. Вы — нет.
— Пусть и на день позже, но мы возьмем Флисс!
— А что, если днем позже Флисс не будет нужен герцогу?
Гордон Сью огрызнулся:
— Барон, в данный момент я — ваш командир. Ваше дело — исполнять мои приказы.
— В данный момент — так точно.
Курт Айсвинд оставил его в покое, но лишь ненадолго. Другие офицеры всем видом показывали неодобрение Гордону Сью. Барон выразил общее мнение:
— Двадцать восемь кайров отдали жизни, чтобы воплотить герцогский план. Я надеюсь, капитан, что ваши старания не сделали их жертвы напрасными.
— Они уже не напрасны! Мы обратили в бегство два альмерских полка.
— А вы убеждены, что цель милорда состоит именно в этом? Мне думается, его главная задача — одолеть Кукловода.
— Кукловод уже обречен! У него нет войска, нет союзников, и… Тьма сожри, какого черта я оправдываюсь? Отставить вопросы, барон. Вернуться в строй.
— Слушаюсь, капитан.
Гордон Сью двигался во главе войска, окруженный морозным молчанием сослуживцев. Ни у кого из северных офицеров он не находил поддержки. Даже полковник Дольф Эрроубэк не сказал капитану ни слова благодарности — ибо верил, что это он, полковник Дольф, решил тушить пожар, а капитан Гордон Сью лишь исполнил его волю. Одна мать Корделия сказала капитану несколько добрых слов, не слишком утешительных в данной ситуации.
Семнадцатого июня батальон подошел к Флиссу. Полевые разведчики принесли новость, которая вогнала еще один нож в репутацию Гордона Сью. Город заперт и полностью готов к обороне, на стенах достаточно воинов — не только ополченцев, а и рыцарей. Флисс имеет предместья, не окруженные стеной, потому разведчикам не составило труда пообщаться с людьми и узнать, что произошло.
В ночном бою рыцари генерала Векслера выполнили маневр охвата и зашли в тыл северянам. Когда генерал погиб, а пехота разбежалась в панике, рыцари тоже предпочли отступить. Но не на юг, откуда пришли, а на север — в направлении Дымной Дали. Пока северяне боролись с огнем, около трех сотен рыцарей Векслера доехали до Флисса. Они не сомневались, что войско герцога идет именно сюда, потому собрали всех городских старейшин и велели как можно скорее организовать оборону, а сами возглавили отряды защитников. Теперь город охраняли полторы тысячи ополчения, две сотни наемных стрелков и триста белых рыцарей.
— Какие будут приказы, капитан? — осведомился барон Айсвинд.
— Разработаем план штурма.
— Так точно, — ответил барон тем же тоном, каким мог сказать: «ну-ну». — Галлард знает, что мы здесь. Наверняка уже выслал подмогу из Эвергарда. День-два — и нас окружат.
— Отставить ерничанье! Хочу слышать только предложения по штурму города.
После нескольких мрачных шуток офицеры приступили к совещанию. Подумать было о чем: положение вырисовывалось аховое.
Галлард Альмера приведет из Эвергарда второй алериданский полк, прихватив по дороге батальон вильгельминцев, гасивших пожар. Таких сил хватит, чтобы прижать северян к городским стенам и уничтожить. Значит, необходимо как можно скорее захватить Флисс, сесть в корабли и уплыть. Но как? Батальон не имеет осадных орудий, лестниц, таранов. Времени на изготовление всего этого тоже нет. Лобовой штурм обернется разгромом. Осада — безнадежное дело. Что же предпринять?
Айсвинд предложил повторить выходку герцога в Дойле: собрать пленников из предместий и убивать, пока город не откроет ворота. Гроза поддержал идею, но с уточнением: убить только сотню, а остальных продать в Шиммери. Мать Корделия высказалась резко против.
Шрам вспомнил своих предков, а предки его были пиратами:
— Захватим судно, господа, и на корабле войдем в бухту под видом торговцев!
Но городские старейшины предусмотрительно согнали весь флот в хорошо охраняемую бухту. Никаких надежд проникнуть туда незаметно.
Капитан Лид предложил заслать в город лазутчиков, которые откроют ворота изнутри. Как следует изучить стены, и найдется какой-нибудь путь: канализация, подкоп, старая брешь. Офицеры одобрили идею, но отметили, что шансы малы. Белые рыцари, командующие обороной, уже знают, на что способны лидские диверсанты. Каждая лазейка наверняка учтена и поставлена под наблюдение.
Полковник Дольф долго молча слушал северян, а затем полюбопытствовал:
— Господа, в чем, собственно, затруднение? Давеча в лесу Праматери лично помогли нам победить. Давайте обратимся к ним и теперь!
Гордон Сью применил всю свою выдержку, чтобы не дать оценки уму Дольфа.
— Полковник, на сей раз Праматерям недосуг.
А мать Корделия возразила:
— Отчего же. Я побеседую с Праматерями.
Осадная башня смотрелась угловато и хлипко. Были это простые строительные леса, поставленные на телегу. Но стены Флисса не больно высоки, и женщина в сутане наверху лесов смотрела прямо в лица защитников города.
— Жители славного Флисса! Я — мать Корделия, аббатисса ордена Ульяны Печальной, говорю от имени капитула верховных матерей. Да будет вам известно…
Корделии стоило огромных трудов преодолеть привычку и говорить громко. Перед каждым словом она делала паузу, набираясь сил. От этого речь звучала неспешно и торжественно.
— …что Галлард Альмера подозревается в ереси, краже из храма, сговоре с Темным Идо. Вселенский собор вызвал его на суд святой церкви. Воины герцога Ориджина пришли в Альмеру, чтобы арестовать еретика.
— Галлард не здесь! — крикнул кто-то из ополченцев.
— Это нам известно. Но он попытается бежать из Альмеры, использовав ваши корабли. Чтобы этого не случилось, мы войдем во Флисс и оцепим бухту.
— Не войдете! Не пустим!
— Выбор ваш. Если вы откроете ворота, ни один волос не упадет с головы горожанина. Праматери благословят вас, а Церковь наградит, на год освободив от уплаты храмовой подати. Вы поможете святому делу, ваша совесть будет чиста, а карманы полны. Но если ворота не откроются…
Дальнейшая речь звучала пугающе. Вероятно, таким голосом Корделия служила заупокойную над самыми жуткими из мертвецов.
— …тогда мы войдем силой. Пускай не обманет вас малое число войска. Большего и не требуется, когда сами Праматери бьются на нашей стороне. Этим числом мы одержали две победы, развеяв два полка Галларда Альмера. Белые рыцари, которых я вижу на стенах, расскажут, как они напали на нас темной ночью — и часом позже бежали прочь!
Несколько рыцарей выкрикнули ругательства.
— Мы войдем в город, — окончила Корделия. — Это решено не в нашем мире, а в Подземном. Наша судьба известна, но вы можете выбрать свою.
Когда она окончила речь, воцарилось долгое молчание — и на стенах, и в лагере северян. Гордон Сью глядел на Корделию с отчаянной надеждой. Айсвинд тихо шепнул Шраму:
— Недурную союзницу нашел милорд.
Священница не стала спускаться с башни — так и стояла наверху, лицом к городу, будто всматриваясь в души ополченцев.
Миновал час.
Поддерживаемый солдатом, на верхушку надвратной башни поднялся седой человек. По альмерской традиции он носил на шее желто-белый шарф — символ власти бургомистра. Утерев пот со лба, он назвал свое имя и заговорил:
— Святая мать, я принес вам ответ старейшин города Флисса. Все мы питаем глубочайшее почтение к Церкви Праматерей. Мы знаем, что воля самих богов объявлена вашими устами, и трепещем в благоговении. Но умоляю понять нас, святая мать: мы боимся. Если приарх Альмера придет во Флисс, он жестоко накажет всех, кто открыл вам ворота. Не раз и не два у нас пылали костры, зажженные им. Когда вы одолеете приарха, мы сделаем для вас все, словно покорные рабы. Но пока он жив, у нас нет выбора: ворота останутся закрыты.
Корделия долго молчала.
— Благодарю за ответ, бургомистр. Я сочувствую вам. В какой-то час дня или ночи произойдет штурм, и Флисс падет. До тех пор я буду молиться, чтобы боги дали вам смелости переменить решение.
И она действительно начала читать молитвы. Час за часом Корделия стояла на лесах и шептала священные слова. Когда устала, позволила себе сесть, но не спустилась с башни. День и ночь худая женщина в сутане смотрела в лица защитников города и молила богов о спасении для них. В тех случаях, когда нужда заставляла Корделию сойти на землю, ее заменяла помощница. Молитвы непрерывно звучали с верхушки башни.
Монашки из городских обителей поднимались на стену, чтобы увидеть Корделию и получить ее благословение. Белые рыцари согнали их, но они разнесли весть по всем храмам Флисса. Все это сокрушало боевой дух горожан. Ополченцы чувствовали себя бессовестными еретиками и молили Праматерей о прощении… Однако ворота не открылись. Белые рыцари ненавидели северян после двух разгромов. Они зарезали бы всякого, кто попытался отпереть засов.
Лидские Волки и воины Эрроубэка тщательно обследовали стены. Несколько раз попадали под прицел, потеряли шесть человек убитыми и дюжину ранеными, но так и не обнаружили лаза в город.
Шрам собрал из кайров пиратскую команду. В окрестных деревнях разжился лодками и под покровом ночи попытался заплыть в бухту. Бастионы у входа в залив поймали пиратов лучами искровых фонарей и начали яростный обстрел из баллист. Шраму пришлось отступить.
В полдень восемнадцатого июня разведчики доложили: приближаются два полка под штандартами Галларда Альмера, завтра будут у городских стен.
Если от дождевого червя отрубить половину, то она выживет. Не факт, что сможет думать или давать потомство, но повертеться и поползать — сумеет. Оказалось, в этом смысле первый блэкморский полк не уступает червю.
Пожар отсек от полка ровно половину. Четыре рыцарских роты, совершавших обход, пропали без следа. Рыцари — вассалы Блэкмора. Надо полагать, после его гибели они утратили интерес к войне. Пехотинцы правого фланга благополучно изжарились: кайры связали их боем и не давали отступить, пока огонь не подошел вплотную к ручью. Лучники оказались более везучи: избежали не только пламени, но и военной службы. Из стрелковых рот заново собралась лишь одна; прочие, исчерпав запас патриотизма, разошлись по домам. Про обоз и вспоминать глупо… А кто остался? Наемники Оливера Голда, четыре пехотных роты, одна стрелковая, и четыре — легкой кавалерии. Конница кобры — быстрые всадники со змеиными головами на щитах, нелюбимые рыцарями за «шаванскую» тактику: налететь, укусить, отпрыгнуть. Что бы ни говорили рыцари, кобры показали себя молодцом — полным составом организованно ушли от пожара. Майор Тойстоун со своими разведчиками приадлежал как раз к легкой коннице. Он и вывел из боя половину первого блэкморского полка.
Альмерцы поставили лагерь за озером, в недоступности для огня. Кое-как зализали раны, замазали лекарской дрянью ожоги. Сосчитали потери, обсудили положение. Перспективы открывались роскошные, одна другой лучше. Вернуться в Вороново Перо и там стоять… сколько? Недельку-другую, пока не прибудут подкрепления нетопырей — и раздолбят крепость ко всем чертям. Пойти в Эвергард, доложить приарху, что полк вышел из боя, не убив и дюжины северян. Ну, или просто стоять здесь, за озером. Пожар сюда не доберется, нетопыри тоже назад не повернут. Можно спокойно сидеть, пока не кончится война. Но жрать-то что? Обоз погиб, провианта не осталось. Грабить свои же альмерские села?.. И еще одно скверное обстоятельство: большинство офицеров — прямые вассалы Дома Блэкмор. Полковник Блэкмор погиб, граф Блэкмор в плену у Ориджина. Того и гляди, вассалы начнут дезертировать. Собственно, уже начали — помянем рыцарские роты…
— Что думаешь, брат Голд? — спросил Тойстоун, поигрывая ножиком и глядя на тот берег озера.
К утру ветер сменился. Пожар, поубавивший пыла за ночь, двинулся в другую сторону. За ним осталось тлеющее пепелище — серое и дымное. Весьма отвечало настроению.
— Я ищу подходящего эпитета, брат майор. Положение не то пустокишечное, не то зловоннозадое — одно из двух. Но присутствует идейка.
Тойстоун кивнул: говори.
— Я возьму ребят, скинем блэкморские плащи, пошуруем по селам. Покричим при случае «славу агатке». Все спишем на нетопырей, твоя офицерская честь не пострадает.
— Мм-на. Не пойдет.
— Мм-ну-ну, — передразнил Голд. — Честью не наешься.
— Смотря чьей… У некоторых она сытнее…
Тойстоун задумчиво глядел через озеро. От деревьев остались тлеющие палки, но видимость все равно была скверной: тут и там курился дым.
— Вот бы знать, — пробормотал майор, — чем сейчас заняты нетопыри…
— Э, львиносердый брат мой! Неужто не навоевался?
— Мы почти и не воевали.
— Храбрый леопард в обличье человека, я восхищен твоим мужеством! И вот соколик Эйб — он тоже… Скажи, соколик, ты оценил мужество майора?
Меньше всего Эйбу хотелось участвовать в этой беседе.
— Боюсь, что вы шутите, капитан Голд. Не вам и не мне судить о вышестоящих офицерах.
— Он тоже восхищен, — подытожил Голд. — Брат майор, все тебя уважают, можешь никому ничего не доказывать. Забудь про северян и отпусти меня за жратвой.
— Вот бы знать, что они тут забыли… — выронил Тойстоун, указав ножом на тот берег.
Взметая копытами пепел, по краю пожарища скакали двое всадников и направлялись, со всей очевидностью, сюда.
Дюжина выехала встретить их. Спустя недолгое время гостей привели к майору.
— Корнет Викерс, — сказал гость в офицерском мундире.
— Брат Абель, — представился гость в балахоне.
Далее говорил корнет:
— Нас послал приарх Галлард Альмера, чтобы узнать судьбу первого блэкморского полка. После боя его преосвященство получил тревожные и противоречивые сведения. Нам надлежит их проверить.
— Я бы взглянул на ваши документы, — сказал Тойстоун.
Корнет и монах предъявили верительные грамоты. Изучив их, майор спросил:
— К какому ордену вы принадлежите, брат Абель?
— Я один из слуг Праотца Фердинанда.
Майор вложил в голос всю искренность, какую смог в себе наскрести:
— Очень рад встрече, брат Абель. Я имел честь служить Праотцу Вильгельму в рядах Боевого братства.
Он протянул Абелю раскрытую ладонь. Монах осмотрел руку майора с таким любопытством, будто из рукава торчала кошачья лапка. Наконец, пожал ее:
— Что ж, брат, и я несказанно рад встрече с вильгельминцем, как всегда.
Ордена Вильгельма и Фердинанда кажутся очень близкими по духу: для первых главное — служба и дисциплина, для вторых — закон и порядок. С точки зрения, например, северного диверсанта, монах монаху — друг и брат. Но на деле, это не так. В монашеской среде фердинандцы имеют репутацию крючкотворов и бумажных крыс; вильгельминцы — упрямых солдафонов. Ордена едва терпят друг друга.
Абель осведомился:
— Я прошел вашу проверку, майор? Убедились, что я тот, кем себя называю?
Тойстоун кивнул:
— Готов дать отчет о битве.
— Уж будьте добры.
Майор изложил все: бегство герцога, план генерала Векслера, ход сражения, гибель военачальников, лесной пожар. Монах и корнет слушали с предельным вниманием.
— Позвольте сделать ряд уточнений, — сказал корнет. — Векслер и Блэкмор убиты диверсантами, переодетыми в белые плащи?
— Могу поручиться за полковника — я видел его смерть. О генерале знаю лишь понаслышке.
— Что осталось от блэкморского полка?
Майор перечислил.
— Кто принял командование?
— Я, майор Редьяр Тойстоун.
— Верно ли я понимаю, что ваша разведка ошиблась? Герцог Ориджин сам управлял войском в бою?
— Никак нет. Надежные люди видели его за тридцать миль от того места. А также взяли языка, который подтвердил: герцог с одной ротой ушел на север.
— Брат Редьяр, — спросил Абель, — ваши разведчики постоянно наблюдали за батальоном противника?
— Так точно.
— Никакие подразделения не покидали вражеский лагерь перед боем?
— Никак нет.
— Тогда откуда могли взяться диверсанты в белых плащах?
— Я полагаю… их прислал герцог. Когда мы захватили его телохранителя, он понял, что будет бой, и послал солдат на помощь своему войску.
— А где, по-вашему, он сам?
— Ответ известен лишь Вильгельму.
Абель усмехнулся:
— Мне думается, брат, вы не дали себе труда проанализировать ситуацию. Герцог покинул войско, чтобы запутать вас, а потом вернулся вместе с ротой Лидских Волков.
— Это возможно, — признал майор.
— И в данный момент он со своим батальоном подходит к Флиссу?
— Скорее всего. До боя он направлялся именно туда.
— Благодарю вас, брат, за подробные ответы.
Монах окинул неспешным взглядом расположение полка. Ни одного котла, ни одного шатра, сотни хмурых голодных парней сидят под деревьями, раненые лежат рядами прямо на земле.
— Его преосвященство, — сказал Абель, — наделил меня некоторой властью. Он поручил мне оценить боеспособность вашей части и принять решение о том, как разумнее всего применить вас.
Корнет что-то шепнул монаху, и тот кивнул:
— Мы оба — я и корнет Викерс — советуем вам вернуться в крепость Вороново Перо.
— С чего бы?
— Его преосвященство ведет во Флисс второй алериданский полк и два батальона вильгельминского братства. Этих сил вполне достаточно для уничтожения противника.
— Мы поможем его преосвященству. Жаждем доблестью и кровью искупить поражение, восстановить славное имя первого блэкморского полка!
Абель почесал густую бровь.
— Брат майор, взгляните на ситуацию трезво. Ваш полк разбит и лишен снабжения. Офицерами полка, в том числе и вами, допущен ряд губительных ошибок. То, что я вижу перед собой, никак нельзя назвать боеспособной частью. Вступив в сражение с герцогом, вы будете уничтожены, а он запишет на свой счет очередную победу. Возвращайтесь в Вороново Перо — там от вас будет толк. Поможете гарнизону удерживать крепость.
Майор повертел в руке неизменный ножик.
— Брат Абель, какой у вас чин?
— Писарь высшей ступени, перо Фердинанда.
— Воинский чин, а не монашеский.
— Я не имею чести служить в армии.
— Однако сыплете словами: «боеспособность», «губительная ошибка». Не вам решать, брат Абель, кто способен к бою, а кто нет!
— Простите, брат Редьяр, но именно мне поручено решать это.
Тойстоун поглядел на струйку металла, текущую между пальцев. Прикусил язык и отсалютовал:
— Служу Праотцам!
— Служу его преосвященству, — кивнул Абель.
Они распрощались, и пара посланников приарха умчалась прочь.
Оливер Голд позвенел цепью, привлекая внимание, и широким жестом положил руку себе на макушку:
— Видишь, майор: божественная мудрость мыслит моим мозгом и глаголет моими устами! Брат-монах сказал то же самое: навоевались уже, пора сваливать.
— Пора — так пора. По коням…
— Господин майор! — выпалил Эйб Турс.
— Желаешь что-то сказать?
— Я думал…
Эйб стиснул зубы. «Я думал, мы хоть раз сразимся на этой проклятущей войне. Я думал, вы не трус, господин майор!»
— Никак нет. Виноват, господин майор. Мне нечего сказать.
Тойстоун усмехнулся и выронил приказ:
— По коням.
— По коням! — охотно заорал Голд.
— По коням! По коням!.. — повторили ротные и десятники.
Половинка полка зашевелилась, стряхнула оцепенение, взобралась в седла. Образовалась походная колонна — головой на юго-восток, в сторону Бэка. Майор Тойстоун проехал вдоль колонны, остановился посередине — у стройной линии «кобр». Повертел в руке нож, пробормотал молитву, из коей никто не услышал ни слова…
— Налево… — бросил Тойстоун. — Нале-во!
Колонна повернулась к нему лицом.
— Офицеры — покинуть строй! Ко мне!
Три дюжины всадников подъехали к майору. Тойстоун заговорил:
— Посыльный приарха Галларда сообщил, что герцог Ориджин ведет свой единственный батальон к Дымной Дали, а приарх выступил из Эвергарда ему на перехват. Мы могли бы тоже поспешить к месту будущей битвы. Однако посыльный приарха считает нас небоеспособными и предлагает нам вернуться в крепость Вороново Перо. Что думаете, братья?
Офицеры растерялись на вдох, а затем нестройно ответили:
— Так точно…
— Я не расслышал! — повысил голос Тойстоун.
— Так точно, господин майор!
— Вы считаете, разумное предложение?
— Так точно, господин майор!
— Мы заслужили отдых?
— Так точно, господин майор!
Тойстоун набрал полную грудь воздуха. Мощный у него был бас, таким бы мессу служить — проникнет в каждый закуток собора.
— От испуга мы нассали себе в сапоги и навалили в штаны. Мы не жрали всего сутки и уже пищим, как цыплята. Мы потеряли половину бойцов, не убив и дюжины северян. И весело, вприпрыжку побежим в тыл, к мамкам за спины! Что думаете, братья? Правду говорю?!
Офицеры побагровели, будто свекла. Ни один не смотрел майору в лицо.
— Чего молчите? — рявкнул Тойстоун. — Где ваше гребаное «так точно»?!
Город Флисс — главные озерные врата Альмеры — привлекал толпы переселенцев. Моряки, ремесленики, купцы, повара, трактирщики, артисты, блудницы, воры съезжались сюда со всего севера Альмеры, ища выгодного применения своим талантам. Внутри городских стен их ждал самый неприветливый прием. Жилье было дорого, будто в столице, а местные цеха защищали свою монополию, изгоняя конкурентов. Стоило констеблям заметить, что какой-нибудь чужак тайком в подвале печет пирожки без дозволения гильдии булочников, как он тут же вылетал из Флисса — вместе с пирожками. Но власть магистрата кончалась там, где стояли городские стены. Снаружи, вне кольца укреплений, земля принадлежала местному барону, а тот был сговорчив: хочешь жить — живи; заплати елену и селись. Вокруг Флисса, словно грибы на тенистой поляне, росли мелкие городки. Ремесленики ставили дома и мастерские, открывали свое дело, предлагали товар по приятным ценам, заметно ниже гильдийских. Купцы, плывущие на север, предпочитали закупаться у них, а не в городе. Да и жители самого Флисса частенько выходили наружу за покупками.
Обычно городки ремесленников обретали названия согласно профессиям: Скобяное, Красильщики, Швейное. Но один получил имя иного сорта. Этот городок стоял лицом к большому тракту, а за спиной имел крутой обрыв, с которого открывался славный вид на озеро. Здесь, в Обрыве, жили мастера трех ремесел: писари, цирюльники и шляпники. Все три породы совершенно одинаково отнеслись к событиям, потрясшим их городок. Сперва оии возненавидели день битвы, разрушившей добрую четверть домов. Но чем дальше уплывало время, тем больше жители Обрыва гордились и хвастались: судьба священного воинства решилась в их городке! Местные легенды говорили о пяти, а то и восьми тысячах кайров, против которых сражались десять полков Галларда Альмера. Битва в Обрыве выросла до масштабов Пикси и Мелоранжа. Гордо подняв носы, цирюльники и писари вещали, будто бы лично герцог Ориджин выбрал для боя их городок. Жители Флисса встретили герцога плохо — и сами виноваты! Властитель Севера ушел сражаться туда, где живут приветливые и дружелюбные люди. Вот почему в веках остался жить не Флисс, но — Обрыв!
К сожалению, народная молва далеко отклонилась от истины. Лишь один агатовский батальон занял Обрыв июньским днем. Командовал им не герцог, а офицер в скромном чине капитана. И не местные нравы определили выбор места сражения. Дело решила круча: она огибала городок с севера и востока, защищая тыл и фланг.
— Здесь мы укрепимся, спешимся и примем бой, — объявил Гордон Сью, выехав на центральную площадь Обрыва.
Офицеры северян не имели возражений. Но ганта Гроза щелкнул пальцем по лбу, что означало: я слышу речи осла, растерявшего мозги.
— Лысый хвост! Если встанем здесь, у нас за спиной окажется обрыв. Как будем отступать?
Полковник Эрроубэк тоже остался недоволен:
— Я — рыцарь, со мною пятьсот всадников. Мы не привыкли сражаться пешком! Выедем в поле и дадим бой, как подобает рыцарям!
Гордон Сью ответил Грозе:
— Отступление не входит в наши планы. Будем стоять насмерть. Хочешь бежать — беги сейчас.
А Эрроубэку сказал:
— Верхом альмерцы не хуже нас, но в пешем бою мы намного сильнее. Заставим их спешиться — получим преимущество.
Полковник осведомился:
— Где герцог Ориджин? Он успеет к началу боя?
— Он придет, когда будет нужно, — не моргнув глазом, солгал Гордон Сью.
— А если нет? Если герцог пленен или погиб?!
Мать Корделия покинула свою башню в преддверии битвы. Она сказала Эрроубэку:
— Агата в любом случае на нашей стороне, как и все Праматери. С герцогом или без него, мы победим. Меж тем, вы здесь — старший по званию. В отсутствие Ориджина, победу припишут вам.
Полковник расправил плечи.
— Это верно, тьма сожри! Но почему командую не я, а капитан Гордон?!
— Гордон Сью, — поправил капитан.
— Неважно. Я выше вас на два чина!
Корделия закатила глаза, на время погрузившись в себя. Потом ответила:
— Агата дала мне знак: она одобрила тактику капитана Гордона Сью. Праматери советуют нам придерживаться ее.
— Грм.
Полковник нахмурился, но кивнул и принял план капитана. Когда он ушел, Гордон Сью поклонился Корделии:
— Благодарю, святая мать.
А Гроза буркнул:
— Хорошо тебе, Гордон, командовать дураками. Эрроубэк не видит, в каком мы дерьме.
— Гордон Сью, тьма тебя сожри. Отставить болтовню. Готовимся к обороне!
По большому счету, Гроза был прав: положение вовсе не радовало. Галлард вел к Флиссу два неполных полка — рыцарский и монашеский. Он втрое превосходил северян числом. Внезапность и свобода маневра принесли северянам прошлые победы, но здесь их не было. Попробуй выйти в поле и развернуться для маневра — получишь смертельный удар в тыл, ведь за спиною — Флисс и белые рыцари. Позиция в Обрыве исключала окружение, с двух сторон непроходимая круча. Но и северянам оставалось лишь одно: врасти в землю и держаться.
Работа кипела полдня и целую ночь. Для стройки применили все рабочие руки, какие нашлись в Обрыве. Кайры и солдаты Эрроубэка трудились посменно, чтобы сберечь силы для битвы. Следовало укрепить две стороны городка: южную и западную. На юге, за крайней линией домов, лежало невозделанное поле. Именно с юга, по этому самому полю, подойдут основные силы Галларда. Данное направление укрепили особенно тщательно. Послали людей в лес за бревнами, заборы и сараи разобрали на доски, несколько домов в центре села развалили, чтобы получить камень. Дома по южной окраине превратили в бастионы: заколотили двери и окна, оставив лишь амбразуры для стрелков; обмазали стены и крыши сырой глиной; создали запасы воды. Улицы загородили бревнами, камнями, перевернутыми телегами, перед баррикадами вырыли ямы против конницы. В двух местах, как полагается у северян, устроили ворота: поперек улиц поставили днища от телег, которые можно сдвинуть и выйти в поле.
Западный край Обрыва внушал больше опасений. С той стороны мимо городка проходил Алериданский тракт. Обрыв смотрел на дорогу широкими устьями улиц, приветливыми верандами домов, многочисленными дверьми и окнами. Словом, на западе городок был прозрачен. За ночь никак не укрепишь.
— Выкопаем ров, — приказал Гордон Сью. — Вдоль всего городка, аж до самой пропасти.
Сделали разметку, раздали горожанам лопаты, велели копать. Скоро стало ясно: ров будет иметь три ярда в ширину, больший не выкопать до подхода врага. Хороший конь одолеет такое препятствие, даже со всадником на спине.
— Ничего, — сказал капитан. — Имею соображения.
В соседний городок Красильное послали гонцов и закупили сорок бочонков растворителя — все, какие нашлись на складах. Один бочонок для проверки вскрыли и подожгли. Горело ярким синим пламенем, кони шарахались в испуге. Дно канавы усыпали хворостом и сухой травой, бочонки разложили наготове, отработали поджог. Весь ров должен вспыхнуть за минуту.
Разобрали позиции, разместили отряды, подготовили засады. Две тяжелых роты Манфрида и Шрама примут бой верхом на западной окраине, вдоль рва. Резерв из трех сотен альмерских рыцарей также будет в седлах — на центральной площади, откуда его легко бросить и на юг, и на запад. Остальные позиции займут пешие воины: в домах за полосой укреплений, на баррикадах и в засадах.
Напоследок пришлось найти место для лошадей. Около тысячи коней — боевых и обозных — остались без дела. Их следовало расположить так, чтобы в случае испуга они не рванули с места и не протаранили позиции своих же хозяев. Половину коней отвели в глубокий тыл, к самому оврагу; другую половину поставили на нескольких улицах носом к неприятелю, и загородили улицы за конскими хвостами. Так лошади тоже стали частью укреплений.
Уже светало, когда Гордон Сью счел подготовку достаточной и дал отбой. Несколько дюжин горожан изъявили желание помочь святому воинству — их оставили в городке, а прочих выгнали к чертям. Северяне и рыцари Эрроубэка получили короткий отдых.
Когда в город вошли войска генерала Ориса, Джоакин занимал почетное место. По феодальным обычаям союзную армию, пришедшую на помощь, должен встречать лорд-землеправитель с наиболее знатными вассалами. Чем выше ранг участников группы, тем больше уважения будет выказано союзнику. Вместе с графом Виттором навстречу закатникам вышли Мартин Шейланд, барон Доркастер, шериф и бургомистр города, четверо знатных рыцарей — и Джоакин. Он, перстоносец, занимал место за левым плечом графа: место доверенного телохранителя, воина с правом голоса. В иерархии делегации он был третьим после Виттора и Мартина. К чему скрывать: Джоакин наслаждался этим.
Они выдвинулись из западных ворот в открытое поле. Еще одна традиция: внутри городских стен ждет союзника тот, кто слишком важен, либо тот, чье положение — отчаянно. Граф Виттор не любил важничать, а его положение теперь, с приходом Льда, далеко было от обреченности. Граф смело выехал из ворот навстречу закатникам и расположился так, чтобы за его спиною виднелась во всю длину могучая западная стена города. То была, скорее, показуха: стена такой длины почти бесполезна, когда не хватает мечей для ее обороны, а враг все равно высадится в порту. Но величие Уэймара должно производить впечатление. Насколько знал Джо, города Закатного Берега укреплены гораздо хуже.
Пока войско закатников неспешно приближалось, граф Шейланд порадовал Джоакина вопросом:
— Как вы оцените эту армию, сир?
Теперь Джоакин Ив Ханна не возражал, если его именовали сиром. В известном смысле он стоял выше любого рыцаря.
— Хорошая армия, милорд. Как вы можете видеть, она состоит из разных родов войск. Здесь примерно поровну всадников, лучников, копейщиков и мечников. Обыкновенно армии запада тяготеют к кавалерии, а в нашем случае — при обороне города — чисто конная армия не слишком полезна. Разнородные подразделения гораздо успешнее смогут противостоять штурму, если он случится.
На всякий случай Джоакин пояснил, как именно.
Граф спросил:
— Полагаете, нам придется обороняться? Лед не сможет исполнить план?
Истинное имя Льда знала лишь горстка избранных вассалов. Шейланд старался всегда использовать прозвище.
— Я убежден, милорд, что Лед сможет убить герцога Эрвина. Лед производит впечатление исключительного воина. Если он сочтет нужным убить кого-либо, то исполнит задуманное. Кроме того, рядом буду я, а со мной — Перст Вильгельма.
— И после смерти Эрвина войско северян подчинится Льду?
Джоакин знал, что все сработает. Но выглядел бы глупцом, если б не предусмотрел худшего варианта, потому сказал:
— Существует очень малый риск, что этого не произойдет. Например, старший вассал Эрвина захочет сам захватить власть. Но, милорд, я полагаю, что присутствие войска Закатного Берега склонит кайров к подчинению Льду. Его право на власть подкрепят и Персты, и закатный полк.
— И еще кое-что… — обронил граф. — Сир Джоакин, какого вы мнения о Льде?
Джо не вполне поверил ушам, однако грудь его сама собою выпятилась, а широкие плечи расправились еще шире.
— Милорд, вы спрашиваете моего мнения о… таком человеке, как Лед?
— Отчего нет?
— Благодарю за доверие, милорд. Как я уже говорил, он — великий воин. Пожалуй, даже могу назвать его непобедимым.
— Вы не жалуете всех его родичей, но сам Лед удостоился высокой оценки. Это тем более странно, что при первой встрече он поколотил вас.
— Не поколотил, а только сбил с ног. Просто я не был подготовлен к атаке.
— Положим. Вопрос в другом: чем Лед лучше остальных?
— Он — на вашей стороне, милорд!
Граф ухмыльнулся:
— Сир, умение льстить не входит в длинный список ваших достоинств. Говорите прямо, не хитрите.
Джоакину пришлось задуматься. Сей очевидный вопрос до сих пор не приходил ему в голову. При первой встрече Лед ошеломил и напугал его. Несколько позже — обозвал дерьмом. В конце концов, Лед — тоже Ориджин, та же надменная жестокая порода. Почему Джоакин уважает его?
— Мне думается, милорд… Во-первых, Лед честен, в отличие от прочих… этих. Не прикидывается добрячком, а сразу показывает, каков он есть. А во-вторых, он ненавидит их — значит, понимает их недостатки. Став герцогом, не будет таким, как они.
От авангарда закатников отделилась конная группа и стала быстро приближаться. Беседу пришлось прервать, но и сказанного уже было достаточно. Граф Шейланд говорил с Джоакином почти на равных! Вот что значит — избранный богами! Джо не удержался и погладил Перст, удобно сидящий на предплечье.
Генерал Орис выглядел совершенно неожиданно: ничто в его облике не подтверждало его славы. Генерала называли опытным полководцем, а также — духовным лидером и наставником. Джоакин ожидал увидеть сурового воина, иссеченного морщинами, будто гранитная скала. Либо — седовласого мудреца с густыми бровями и острым взглядом очей, смотрящих прямо в душу. Орис оказался щекастым коротышкой. Его макушка едва доставала до шеи Хаш Эйлиш, доспехов он не носил, морщин на лице почти не имел, а глаза высматривали не столько глубины душ человеческих, сколько — чего бы пожрать.
— Граф, мы все здорово проголодались! — выкрикнул Орис вместо приветствия. — Я-то надеялся, вы встретите нас хлебом-солью!
Виттор Шейланд измыслил очень изящный ответ, но Орис перебил его на полуслове:
— Да шучу я, милорд! Жрать-то хотим, но еще полчасика потерпим. Давайте обниматься!
Без тени стеснения генерал всунул своего коня между Джо и графом, и потянулся к милорду ручонками.
— Отставить, — бросил Джоакин и вскинул Перст Вильгельма.
— Будет вам, сир, — успокоил его граф. — Славный Орис просто любит объятия.
Генерал дотянулся, обхватил графа за плечи и пару раз хлопнул по спине.
— Только не зовите меня Орисом, добрый граф. Я устал убеждать лордов, стихоплетов и герольдов: мое имя — Хорис.
— Правда?.. — не сдержался Джо.
— Истинная. Всю жизнь был Хорисом, пока не угораздило меня скрестить мечи с Первой Зимой. Летописцы с поэтами решили, что созвучие имен повеселит слушателя: сошлись, значит, на ратном поле Ориджин и Орис. А может, просто не любят букву хе. Чем только она им не угодила? Хвоя, ханти, хек, холодец с хреном, хороший. Отличная же буква! Словом, я — Хорис, а если на закатном наречии, то и вовсе Хорис-деш.
Все притихли, сбитые с толку его речью. Генерал еще разок хлопнул графа по плечу:
— Едемте в город, милорд, а то кушать охота.
По ходу движения к замку генерал вел беседу с графом, или, вернее сказать, трепал языком. Хаш Эйлиш присоседилась к Джоакину:
— Рада видеть вас не менее живым, чем прежде.
Он задрал подбородок:
— Я не из тех, кто умирает без крайней надобности!
Она живо заинтересовалась:
— А что вы сочли бы крайней надобностью?
Джоакин поразмыслил:
— Ну, скажем, если нужно ценою своей жизни спасти очень многих.
— Скольких, например? Сотни будет достаточно?
— Возможно. Если эта сотня — простые невинные люди. Или мои боевые товарищи.
— А вдруг понадобится отдать жизнь за меньшее число людей?
— Я решу по ситуации.
— А если это будут, например, женщины и дети? Можете ли вы скинуть до дюжины? Шесть девушек и шесть младенцев.
— Только если девушки — очень красивые!
— Я бы назвала ваш выбор странным. Находите шестерых красавиц, жертвуете собою и улетаете на Звезду — а они остаются тут без вас. Разве это разумно?
— Сударыня, — буркнул Джо, утомившись, — я просто пошутил.
— Значит, вы не станете жертвовать собою ни за дюжину жизней, ни за сотню. А за весь город Уэймар?..
— Если хотите знать, — процедил он, — однажды я отдал жизнь за одну-единственную даму. Боги не приняли жертву.
— За одну-единственную… А за меня могли бы?
— Барышня, знаете ли!
— Ладно, ладно, пускай за меня — и генерала Хориса в довесок.
Джоакин хмыкнул:
— Он какой-то чудной. Это его вы зовете духовным наставником?!
— Он открыл нам путь…
— Надо полагать, в харчевню?
— А вы изменились, сир Джоакин.
— Почему он не носит доспехов? Впервые вижу такого воина!
— Хорис-деш служит ей. Если она призовет его, никакое железо не должно стать преградой.
— Она — это красотка из Сайленса?
— Вы точно изменились.
Хаш Эйлиш подъехала совсем близко, тронула пальцами щеку Джоакина — мягко, медленно, будто прислушиваясь. Прикосновение было очень приятным.
— Вы стали уверенней, наглее… Самодовольней… Поднялись в чине? Получили свой Перст?.. Избили женщину?..
Джо отстранился.
— У вас там как, мышь не протухла? Не пора ли заменить на свежую?
Хаш Эйлиш, смеясь, встряхнула браслетом:
— Мышь в отменном здравии, обласкана лучшим чучельником. А что, вам она не по нраву? Хотите, заменю на котика?..
В замке состоялся пышный обед. Конечно, большая часть закатного войска осталась вне стен и довольствовалась полевой кухней. За праздничный стол пригласили только Хориса, его послов и старших офицеров, а также вассалов и рыцарей графа, но даже они с трудом поместились в трапезной. Граф сиял радушием, отпускал шуточки, нахваливал гостей. Однако он не спешил доверять Хорису и молчал о тайне личности Льда, и о планах пляски. Говорил он так, будто всерьез готовился оборонять Уэймар: рассказал о мобилизации мещан и наемников, о линии обороны на склоне холма, об оснащении стен защитными орудиями, смолой и стрелами. Эти рассказы он сдобрил незатейливым юморком, чем доставил генералу большое удовольствие.
Затем граф повел речь о столичных делах: слышал ли Хорис, что Адриан вроде как жив, и что Минерва якобы отреклась от престола, но временно осталась владычицей? Это порадовало Хориса: не весть о живом Адриане (каковая давно уже новостью не была), а тот факт, что граф обсуждает столичную политику. Не ломает руки в отчаянье: «О, боги, придут кайры, всех убьют!», не допытывается, сколько воинов у генерала, насколько они опытны. Да и стол накрыт отменный — граф не жалеет харчей, а значит, не боится осады. Во всеуслышание Хорис сказал Хаш Эйлиш и Лахту Мису:
— Друзья мои, я наблюдаю в Уэймаре завидно высокий боевой дух. Вы поступили прекрасно, посоветовав мне союз с милордом графом!
Шейланд вынес на обсуждение еще пару столичных новостей. Священницы Праматеринской церкви, которые спят и видят, как бы развалить церковь Праотцовскую, устроили Вселенский собор. Созвали в Фаунтерру толпу епископов и архиепископов, так и сяк на них повлияли. Кого подкупили, кому надавили на совесть, кого запугали — словом, склонили всех проголосовать как надо и отняли у Галларда Альмера сан приарха! Говорят, временно — до того дня, пока он не приедет в Фаунтерру и не ответит перед церковным судом. Но Галлард, конечно, никуда не поехал, а окопался у себя в Эвергарде, потому Ориджин послал войска против него.
Генерал отметил:
— Я слыхал, эта армия зовет себя святым воинством, и верховная мать Корделия сопровождает ее. Многие считают приарха еретиком и прочат Корделии победу. Похоже, Галларду несдобровать.
Граф хитро усмехнулся:
— Не без моей подсказки люди приарха устроили веселую штуку: сожгли искровую станцию и остановили поезда. Один батальон герцога добрался до Альмеры, а остальные застряли в Землях Короны. Ориджин выиграл одну битву, но понял, что с такими силами много не навоюет. Оставил свой батальон Корделии, а сам уплыл.
— Куда же?
— А вы угадайте, генерал! К нам, разумеется. Взял в Лейксити войска — и на всех парусах сюда, в Уэймар.
— И когда они к нам пожалуют?
— Если верить моим ушам в Лейксити, первые четыре батальона прибудут завтра. Лично герцог Эрвин ведет их.
— Значит, первый бой состоится завтрашней ночью?
— Возможно, генерал.
— Возможно?.. Вы не уверены в словах своих агентов? Я полагал, уж кто-кто, а вы можете похвастать надежной сетью. Неужели ваши клерки в банках только деньги считают?
— Слова полностью надежны, генерал. Я имел возможности их проверить. Сомнения не в дате прибытия, а в том, состоится ли битва.
Хорис разразился таким хохотом, что чуть не подавился.
— Граф, вы собрались сдаться? И позвали меня за компанию? Вы же возвращаете мне молодость! Двадцать лет назад, война за Предметы, моя первая капитуляция Хориджину… Славные были денечки!
Виттор тоже беззаботно рассмеялся.
— Умоляю, не вспоминайте молодость! А то вас снова потянет на чужие Предметы. Как собаку к колбасе, палкой не отгонишь!
— Ай, граф! — Хорис заливался, хлопая Виттора по спине.
Джоакина возмутила эта комедия. Речь идет о войне, в конце концов! О пролитой крови, человеческих жизнях! Он холодно спросил у Эйлиш:
— Ваш наставник всегда такой?
— Мудрый, хитрый и счастливый? Да, сир, всегда. А вы бы предпочли мрачного и злого учителя?
Джо постарался не слушать новые остроты этого шута. К счастью, было их немного: генерал Хорис предпочитал все-таки больше жевать, чем говорить. Во время чая явился Перкинс и отвлек графа странным обращением:
— Милорд, редька доставлена в замок, я готов сажать.
— После заката сажай, — ответил граф, — редька затемно лучше берется.
— А грядки те, что вы указали?
— Нет, хочу изменить парочку. Идем, покажу.
Извинившись перед гостями, Виттор Шейланд удалился вместе с клерком. А Джо и Мартин поспешили ко Льду — на стрельбы.
Джоакин Ив Ханна стрелял, как бог. Нет, он старался не позволять себе такое сравнение, однако оно неизбежно приходило на ум. С кем еще сравнить-то? Рота стрелков с длинными луками, занимая удобную возвышенность и как следует окопавшись, могла остановить рыцарскую атаку. Джоакин мог бы в одиночку перебить рыцарскую сотню. Снайперы из войска Ориджина умели сбивать почтовых голубей. Джоакин мог сбить в полете пчелу! Если только не вздрагивала рука, он был способен поразить любую цель, какую видел. И рука Джоакина была очень твердой, а глаз — весьма острым.
Мартин Шейланд по-прежнему стрелял намного, несравненно хуже Джо. Рука у него то и дело дрожала, портя выстрелы. Внимание не удерживалось на цели: что-нибудь отвлекало Мартина, взгляд перепрыгивал на другой предмет, выстрел уходил мимо. По реакции Льда было ясно: большинство новобранцев в первые дни учебы напоминали именно Мартина. Джоакин являлся исключением. Все, что говорил Лед, он схватывал на лету. Стрелять без прицела, в ближнем бою. Совмещать клинок и Перст. Распределять цели при залповом огне. Правильно выбирать шары или плеть. Вести огонь при порывистом ветре. Последнее было особенно занятно: огненные шары смещались по ветру, а плеть — против. Но Джо и без слов наставника чувствовал, что должно быть именно так! Плеть бьет воздухом, она и есть воздух — значит, должна тянуться навстречу своей стихии… На уровне чувств, душою и сердцем, он знал наперед всю эту науку. Слова Льда не давали новых знаний, а лишь подтверждали те, что и так жили в сердце.
Джоакин отказался от команды: «Иного!» Теперь он управлял Перстом мысленно, как управляешь собственною рукой. Он даже позволял себе говорить что-то постороннее — например: «Давай, браток». И Перст производил выстрел, послушный не словам, а волевому приказу. Священный Предмет стал частью тела стрелка.
Джоакин Ив Ханна был славным мечником, однако не лучшим. И Лед, и покойный Сеймур Стил, и иксы герцога быстро одолели бы его. Но стрелком он мог стать первым в мире. Лучше любого из бригады. Даже лучше Льда.
Похоже, северянин ощущал это. Его наставления становились все более скупы, учебные стрельбы — коротки. Видимо, Лед начинал жалеть о том, что слишком многое дал Джоакину. Ученик был близок к тому, чтобы превзойти мастера. Вот и сегодня наставник провел с Джоакином лишь полчаса, а затем отпустил:
— Свободен, солдат. Я займусь Мартином.
Джо захотел сказать что-нибудь. Если — верней, не если, а когда — он превзойдет Рихарда в стрельбе, то все равно будет уважать его как лорда, командира, наставника. Рихард и граф в любом случае могут полагаться на него! Джоакин долго искал слова, чтобы выразить эту мысль без надменности, и смог сказать только:
— Я рад служить вам, милорд.
Лед окинул его странным взглядом:
— Послужишь, не сомневайся.
Джоакин отпер дверь, впустив в комнату Ионы графа Виттора, Мартина и Льда. Граф держал в руке Священный Предмет, весьма похожий на серебристое яблоко. Рихард нес писчие принадлежности.
— Сестрица, как поживаешь? Соскучилась ли?
Иона окинула их быстрым презрительным взглядом и отвернулась. Этот взгляд уравнял Рихарда с остальными ее врагами.
— Не рада собственному брату? Как невежливо!
Рихард передвинул стул и сел возле клетки, положив на пол бумагу и перья.
— Хочешь или нет, сестрица, но ты поможешь нам. Напишешь одно письмо.
Иона никак не дала понять, что слышала его слова. Лед говорил с ее затылком:
— Милая моя, оставь театр для матушки. Ты сделаешь то, чего я требую.
Конечно, ответа не последовало.
— Отпирай, — приказал Лед.
Джоакин щелкнул замком. Рихард быстро шагнул в клетку, ухватил сестру за шиворот и выволок наружу. Она предприняла попытку схватить его кинжал, но тут же была брошена на пол с такою силой, что вскрикнула от боли. Рихард встал на колени рядом с нею.
— Красный листок, — потребовал он, и Мартин подал кусок бумаги — совершенно чистый, если не считать рамки, наведенной алыми чернилами.
Лед поднес этот лист к лицу сестры. Она зажмурилась и попыталась отвернуться, Рихард поймал ее за подбородок и заговорил вкрадчиво:
— Похоже, ты знаешь, что такое Ульянина Пыль. На листке написан приказ. Сейчас ты откроешь глаза и прочтешь его. Если нет — я срежу тебе веки.
Однако угроза не возымела действия, глаза Ионы остались закрыты. Подождав один вдох, Рихард обнажил кинжал.
— Постойте, — попросил граф Виттор и обратился к жене. Вероятно, впервые после ее мятежа. — Душенька, ты поступаешь очень глупо. По приказу Ульяниной Пыли ты сделаешь что угодно: выдавишь самой себе глаза, отрежешь собственные соски, выпьешь чашку кислоты… Но я требую очень малого: переписать для меня одно письмо.
Иона не шевельнулась, и граф продолжил:
— Ты должна понять: я жалею тебя. После всего, что ты сотворила, я все-таки не держу зла. Да, ты больше не достойна моей любви, но и ненависти я не питаю, одно лишь сочувствие.
Гримаса злобы и презрения исказила ее лицо. Виттор добавил:
— Если ты станешь вести себя хорошо и исполнять все мои просьбы, то рано или поздно я, наверное, смогу простить тебя.
— Простить меня?! — выплюнула Иона.
Ее глаза раскрылись, полный ярости взгляд метнулся к мужу. Рихард быстро поднес к ее зрачкам красный лист.
Нечто странное произошло с Ионой. Увидев бумагу, она вздрогнула, побледнела, зажмурилась… но вдох спустя подняла веки. Издав стон отчаяния, зажмурилась вновь, мотнула головой, пытаясь отвернуться от листка. Но тот манил ее к себе с непостижимою силой. Иона задрожала от напряжения, тело выгнулось судорожной дугой, ногти вонзились в ладони, голова забилась о плиты пола… Рихард сунул ладонь под затылок сестры, придержал голову, а краешком листа пощекотал ее ресницы. Гримаса изуродовала лицо Ионы. Нечеловеческие усилия она затрачивала на то, чтобы держать глаза закрытыми. И все же не справлялась: веки дрогнули, показались расширенные от ужаса зрачки, дернулись вверх, заметались в орбитах… Скрыться было некуда: Рихард держал бумагу прямо над лицом Ионы. Ее взгляд остановился и впился в лист.
На спине Джоакина выступил холодный пот. Чистый лист бумаги оказался самым мощным пыточным орудием из тех, что он когда-либо видел. Но дальше последовало нечто еще более дикое.
С минуту Иона прожигала лист бешеным взглядом. Затем ее лицо разгладилось, дыхание восстановилось. Деревянным голосом она произнесла:
— Дайте мне письмо.
Рихард помог сестре сесть, поставил перед нею складной столик и положил на него еще один лист: на сей раз не чистый, а усыпанный словами. Механически шевеля губами, Иона стала читать вслух:
— Я, Иона София Джессика рода Агаты, настоящим признаюсь в преступной любовной связи с собственным братом, Эрвином Софией Джессикой. Одурманенная порочными чувствами к брату, я много раз делила с ним ложе. Вместе мы начали мечтать о власти над Севером и задумали заговор, в чем я глубоко раскаиваюсь теперь. Нашей целью было убийство…
— Хватит, — оборвал Рихард. — Теперь возьми свежий лист и перепиши это своим почерком.
Он подал ей пачку бумаги, чернильницу и перья.
— Я… не… стану, — выдавила Иона.
На сей раз никто не начал угрожать ей. Все молча ждали, лишь Мартин толкнул Джоакина в бок:
— Гляди, что будет!
Иона попыталась встать из-за стола — но судорога скрутила ее и бросила обратно на стул. Она схватила чернильницу, чтобы разбить о стену, но исказилась в лице, застонала, поставила пузырек на место. Потом сунула левую ладонь себе в рот и укусила с такою силой, что брызнула кровь. Задрожала, стиснула челюсти, едва не разгрызла собственную кисть… И обмякла, уронив окровавленную руку. Другой рукою — чистой — разгладила бумагу, обмакнула перо в пузырек чернил. Рихард заботливо придержал лист, когда она начала писать.
— Что это такое?.. — шепотом спросил Джоакин. По его спине стекали ледяные капли.
— Ульянина Пыль, — пояснил Мартин. — Отличная штука. Прочтешь приказ — исполнишь, как ни крутись.
— Она причиняет такую боль?
— А нечего дергаться! Противишься — больно, подчинишься — хорошо.
Скрипя пером, Иона переписывала текст. Примерно на середине она сделала попытку: бросила перо и начала комкать бумагу. Тут же скорчилась в судороге, выронила листок, застыла, дрожа от внутреннего напряжения. Взяла отточенное перо, с размаху ткнула себе в лицо, затем — в шею. Лед перехватил ее руку и удержал, пока не кончился припадок.
— Все, успокоилась? Пиши дальше.
Иона отложила перо, испачканное кровью, взяла чистое, обмакнула в чернила…
— И это любого можно так?.. — шепотом спросил Джо.
Мартин хихикнул:
— А ты думал!
— Почему тогда мы не напишем герцогу?
Мартин хлопнул Джо по лбу — мол, дурак ты:
— Кому, по-твоему, мы пишем?
Окончив дело, Иона хотела отложить перо. Рихард потребовал:
— Метки подлинности. Фамильные.
Он встал так, чтобы ни Джо, ни Шейланды не видели, что сделала Иона с листом. Затем подал ей конверт:
— Подпиши его, проставь метки.
Сестра исполнила приказ и выронила перо. Рихард помог ей встать, перевел на койку. Иона еле шевелилась, слабая, как после тяжкой хвори.
— Помогу тебе по-братски, — подмигнул Лед и принялся бинтовать ее руку платком.
Тем временем за стол сел граф Виттор. Поставил перед собою Предмет-яблоко, взял свежее перо и одними губами шепнул какое-то слово. Поверхность яблока размякла: была твердой — а стала вязкой, будто глина. Граф обмакнул в нее перо и стал водить по листу — поверх чернильных слов, начертанных Ионой. Перо оставляло тончайший серебристый след, который минуту спустя пропадал. Когда Виттор окончил писать, лист вернулся к прежнему виду: остался лишь почерк Ионы, а графский — исчез.
— Добавьте для вассалов, милорд, — посоветовал Лед.
— Я плохо их помню, — ответил граф. — Не напишете ли вы?
Лед сменил графа за столом. Когда Шейланд отошел в сторону, Предмет-яблоко остыл и затвердел. Рихард в замешательстве ткнул его пером.
— Какая формула, милорд?
Граф повторил это слово:
— Закирп.
— Я мог догадаться, простите. Закирп!
Яблоко вновь размякло, подставив Рихарду вязкий бок. Лед обмакнул перо и начал писать. Джоакину показалось, что он трижды написал одно и то же — движения повторялись почти в точности. Окончив третий заход, Рихард упаковал письмо в конверт.
Все это время Иона сидела неподвижно, уронив голову на грудь. Она была в сознании, но полностью лишилась сил. Ульянина Пыль выжала ее досуха. Сейчас Джоакин был очень близок к тому, чтобы пожалеть Иону Ориджин.
— Милорды, она скверно выглядит. Может быть, сегодня не нужно ее… в клетку?
— Тебе и не нужно, — ответил Мартин. — Я ее запру, а у тебя другое дельце.
— Какое?
Мартин не ответил, а только подмигнул и занялся Ионой. Граф сказал Льду:
— Благодарю за помощь. Возьмите письмо, и можете идти.
Рихард задержал взгляд на Ионе:
— Сестренка, этой ночью Эрвина не станет. Сладких снов тебе!
И он вышел, а граф подозвал Джоакина. Предложил сесть, одарил радушной улыбкой:
— Сир Джоакин, я хотел сказать, что весьма доволен вами. Мои вассалы сомневались, правильно ли я поступаю, доверяя вам Перст Вильгельма. Но я отвечал: Джоакин Ив Ханна сполна доказал свое мастерство и преданность, он — моя надежная опора.
— Рад служить, — ответил Джоакин. Похвала была приятна, даже немного отвлекла от сочувствия к Ионе.
— Этой ночью произойдут важнейшие события. Без преувеличений скажу: нынче решается судьба всего Севера. И вам, сир, отведена крупная роль в предстоящей сцене. Надеюсь, вы осознаете, сколь многое зависит от вас.
— Так точно, милорд! Я сделаю все, что от меня зависит. Вы не пожалеете, что доверились мне!
— Точно так же и вы не пожалеете о том, что верно служите. Вот вексель на сто эфесов — это ваша оплата за десять дней службы.
В двадцать раз больше, чем получают кайры!.. У Джоакина перехватило дух. Нет, сами деньги не особенно грели его — он до сих пор даже не начал тратить прошлые триста золотых, полученные когда-то от Эрроубэка. Но сумма звучала лучшим из комплиментов. Ни одному наемному мечу в мире не платят таких денег!
— Счастлив служить вам, милорд! Вы очень щедры!
Он схватил бумажку и не глядя сунул в карман. Граф вдруг скривился:
— Простите, сир. Кажется, я забыл подписать вексель. Взгляните, есть ли на нем моя подпись?
Джоакин развернул бумажку.
— Да, вот она… Святые боги!
Вексель как будто ожил. Над его поверхностью поднялся серебристый туман и сложился в слова:
«Ты будешь держать в тайне этот приказ. Ты убьешь Рихарда Ориджина, если он пойдет против графа Виттора Шейланда».
— Как видите, — сказал граф, — я возлагаю на вас крайне ответственное дело. Вы, сир, — моя страховка.